в каком я ее знаю, потому что в семье Муров история рассказывалась по-другому. Это была история о романтике, потерях и разбитом сердце. О надежде. Для всех остальных это была просто глупая история о призраке.
— Давным-давно жила-была женщина с волосами цвета пламени, кожей, бледной как луна, и душой, которая сияла ярче их обоих. Адалин Мур была величайшей красавицей деревни, и ее боялись. Боялись ее открытого характера, ее необузданного сердца и ее неспособности быть управляемой. Говорили, что она никогда не найдет мужчину, который сможет удержать ее сердце и держать его биение при себе. Пока она не встретила Джека Кэллоуэя, греховно красивого мужчину, который мог бы очаровать католического священника, если бы у него было хоть полмысли.
Я сделала паузу для пущего драматизма. Все взгляды были прикованы ко мне. Как я и предполагала, никто раньше не слышал эту историю в таком виде. Версию, в которой Джек и Ада не были злодеями.
— Джек увидел дикую женщину такой, какой она была: огненной, сияющей свободой. В ее объятиях он нашел спасение от жестокого мира тех дней. Он питал ее пламя, поощрял ее нечестивые слова и поклонялся ее змеиным изгибам. Когда другие советовали ей прикрыться, он говорил, чтобы она больше демонстрировала свою красоту. Когда ей говорили, чтобы она держала рот на замке, он призывал ее говорить громче. Это не понравилось горожанам в эпоху повального увлечения ведьмами, когда люди сжигали сильных женщин из страха.
— Это не так...
— Кто рассказывает историю, Лука Лу?
— я мило улыбнулась, отгоняя огонь в его взгляде. — В любом случае, эти двое были волшебны вместе. Жили в своем собственном идеальном мире, идеально влюбленные. Идеальное блаженство. Они встречались каждую ночь под полной луной в лесу за холмом, и однажды ночью за ними пришли. Свидетель видел, как они занимались любовью… — ои слова захлебнулись в горле, когда Лукас рванулся вперед и схватил меня за волосы. Он откинул мою голову назад, отчего древесина решетки больно впилась мне в затылок.
— Занимались любовью? — прорычал он, прихлебывая водку. — Так ты называешь то, что они делали той ночью? Джек Кэллоуэй выпотрошил козла, обмазал его кровью свою голую шлюху и поклялся ей в верности дьяволу, написав договор рунами на ее голых сиськах и бедрах. Это твое представление о романтическом времяпрепровождении, Ада?
Я сузила глаза.
— Ты ошибаешься. Это был не контракт с дьяволом. Это была клятва, данная ей. Стихотворение.
Мои глаза закрылись, и я медленно вздохнула, чтобы успокоить свое бешено бьющееся сердце. Честно говоря, мне нравилась эта мрачная история любви Ады и Джека. Она передавалась по наследству от женщин в моей семье, и воспоминания о том, как мама, укладывая меня в постель, читала это стихотворение, были единственными счастливыми воспоминаниями о ней.
Навеки моя, дикая лисица, ее волосы яркие, как огонь.
Навеки моя, ее грешная фигура, навеки мое желание.
Навеки мой, ее злобный рот, смелый и отважный.
Навеки моя, навеки, сквозь пыль и темный пепел.
Я открыла глаза, изобразив ухмылку, которую послала прямо в Лукаса.
— Говорят, что Джек вызвал духов леса, чтобы они стали свидетелями его сокровищ и наблюдали, как он поклоняется ее телу. Так что да, я думаю, это довольно романтично. Может, и ты бы так считал, если бы вы, провинциалы с задних холмов, не были такими отвратительно ванильными.
— Говоришь как настоящая шлюха. — пробормотал Лукас, отпуская свои волосы.
Теперь, когда я была заинтересована в том, чтобы рассказать свою версию истории, особенно зная, что это выводит Лукаса из себя, я продолжила.
— На следующий день их сожгли как ведьм на краю тыквенного сада. Джек Кэллоуэй с последним криком поклялся Сатане, что спасет душу своей возлюбленной. Некоторые говорят, что Сатана ответил, потому что огонь вспыхнул и поглотил все вокруг. Когда пламя рассеялось, его тело сгорело дотла, но тела Адалин Мур нигде не было. Теперь, в ночь, когда завеса между нашими мирами становится все тоньше, Джек ждет ее возвращения в тыквенном саду, где он видел ее в последний раз.
— Ты забыла последнюю часть. — насмехается Лукас — Твоя прапрабабушка была первой из Мур, которая пришла на холм в ночь на Хэллоуин после того дня. Когда она спустилась вниз, то была голой и безумной, кричала о тыквоголовом духе, который принял ее за свою потерянную шлюшку и попытался взять ее в оборот. Или он знал, что это не она, и просто решил, что подойдет любая Мур с рыжими волосами и умным ртом. Рыжая киска есть рыжая киска.
Я сжала руки в кулаки. Они были так близко к моим ушам, что я слышала, как трещат костяшки пальцев.
Может, я не такая уж и толстокожая, как мне казалось. Раньше меня бы устроило взять у Лукаса деньги и набить ему морду, выиграв пари. Может быть, я назвала бы его глупым за то, что он верит в истории о призраках. Он бы сказал что-то невпопад, и я бы ударила его. Я никогда не забуду хруст хрящей и пунцовую струю, когда я сломала ему нос на первом курсе. Я была бы счастлива от такой мести.
Но сейчас? Сейчас я была бы счастлива, если бы этот тупой ублюдок поджег себя.
Пусть только кто-нибудь еще хоть раз произнесет в моем присутствии слова "огонь", "ведьма" или "шлюха".
— Что я тебе сделала, Лукас? В тот день на первом курсе, когда мне, кстати, было пятнадцать, а тебе восемнадцать, и ты сказал мне, что я должна трахнуть тебя или ты меня заставишь, а я сломала тебе нос за это, неужели твоя гордость была так задета? Мне было пятнадцать, ты, кусок дерьма. Пятнадцать. Три с половиной года спустя я все еще расплачиваюсь за то, что постояла за себя. Я спрашивала себя, почему. Что я могла сделать по-другому? Но знаешь, какой ответ? Ничего. Я не была неправа. Ты — мусор, Лукас. Ты ничто иное, как мусор. А я — нет. Ты это видишь и хочешь меня. Но ты не можешь получить меня, потому что ты недостаточно хорош для меня. А ты со своим крошечным членом и хрупким эго не можешь с этим смириться.
Звук удара
