Я поскользнулся и Клим тут же подхватил меня, не дав упасть на мерзлую, накатанную дорогу.
— Держись за руку, малец, — сказал он, по-доброму улыбнувшись.
— Я сам, — ответил ему.
— Ветер-то какой, злющий, — Клим передернул плечами. — И тулуп не спасает. Малец, иди на руки, поди задрог? Так-то я тебя хоть чутка тулупом прикрою.
— Мне не холодно, — ответил Климу и удивился, поняв, что это действительно так.
— И ветер тебя не дерет? — не унимался парень.
— Хиус здесь обычное дело, — я пожал плечами.
— Что за хиус? — уточнил Клим.
— Хиус — так в Сибири называют северный ветер, часто не очень сильный, но продирающий до костей, — ответил парню.
И тут же подумал, что целый день, с самого утра в рубахе и шали из козьего пуха, которую мне выделила вот совсем недавно Наталья Николаевна, а чувствую себя вполне комфортно. Только сейчас, когда подул хиус, начал немного зябнуть.
Наконец, Никифор остановился и помахал рукой.
Тут же открылась калитка в высоком заборе, и навстречу вышел парень, лет на пять постарше Клима, но глядя на него, не перепутаешь, кто чей родственник.
— Батя, уж думал не дождемся вас, — сказал он. — Баньку уж третий раз подтапливаю.
— Да, погреться бы не мешало, — вздохнул Никифор и прошел за сыном во двор.
Я огляделся. Возле забора коновязь и колода для воды. Тут же колодезный сруб. От сараев, где была и конюшня, доносилось ржание.
Изба Никифора, которую купил для него старший сын, оказалась крепким крестовым домом. В Сибири такие дома называли круглыми. Четыре комнаты крестом вокруг печи, большие, просторные сени.
Никифор с сыновьями прошли к конюшне, дальше заглянули в курятник, потом Никифор проверил сеновал и другие хозяйственные постройки. Я следовал за ними.
Когда шли к сеням мимо конюшни и сараев, услышал тявканье. Подбежал, открыл тяжелую воротину, подумав, что раньше бы такую пинком распахнул, а теперь еле сдвинул с места, и забежал внутрь. Сани стояли ближе к выходу. За ними телега. Никифор, видно, не бедный мужик, если может позволить себе такой «гараж».
В санях, все так же на моей шубейке, лежал щенок. Увидев меня, он подскочил, запрыгал, маленький серый хвостик завертелся пропеллером.
— А х ты, бедолага, — я поднял его, прижал к груди, другой рукой подхватил шубейку.
Когда вышел из сарая, сразу наткнулся на Настю.
— Вот ты где! — воскликнула девчонка. — А тятенька тебя потерял. Можно поглажу?
Я кивнул.
— Хороший какой, прямо как шарик пушистый, — заворковала она над щенком. — А серенький, как волчок!
— Пусть будет Волчком, — я улыбнулся. — Хорошее имя.
— Пошли, там будка есть. Мы-то собакой еще не обзавелись, пустая пока, — она юркнула в сарай и вышла оттуда с охапкой соломы с саней.
Прошел за девочкой. Она сунула в будку сено, положил щенка, отдал ему половинку сушки, припрятанную в кармане. Уже хотел подняться, но оперся ладонью на шубейку, которую перед этим бросил на снег. Ощутил под рукой что-то твердое.
— Ты иди, Настя, я еще до отхожего места сбегаю, — сказал девочке.
— Не заблудись смотри, — прыснула она. — Там за сараями нужник.
И убежала, мотнув подолом цветастого сарафана.
Я быстро и методично проверил карманы шубейки, прощупал полы. Действительно, что-то зашито в подклад. Но сейчас распороть нечем. Ладно, оставлю здесь. Вряд ли ее уже можно привести в порядок: один рукав оторван, спина тоже в рваных дырах. Но в мороз хоть какая-то одежа. Потом заберу.
Сунул шубейку в будку, сверху устроил щенка. Тот рыкнул, не выпуская из зубов огрызок сушки.
Вряд ли кто-то полезет в собачью конуру специально. Сейчас нести в дом, где хозяйничает Марфа с ее загребущими руками, что бы там ни было в шубейке спрятано, совсем не стоит.
Прошел к сеням — большие, просторные. Скорее всего, в теплое время их используют как летнюю кухню. Тут стояли два длинных стола, лавка, дальше лари для зерна. У дальней стене на железном крюке, вбитом в потолок, висел кусок свиного бока. Видно, Аким позаботился, сделал запас.
Сбил снег, снял сапоги и вошел в дом. Меня сразу обдало теплом. Прошел к печи, сунул мокрую обувь в подпечье, чтобы просохла, сверху на голенища положил мокрые насквозь вязаные носки. Подошел к огню, весело плясавшему в поду, вытянул руки.
— На вот, — ко мне подошла Настя, протянула старые, много раз штопанные порты и серую домотканую рубаху, бросила рядом со мной старые растоптанные пимы, с обрезанными голенищами, много раз штопанные. — Это Климкино старое. Сними одежу, мокрый весь. Еще лихоманки тебе не хватало. Иди там, на лежанке разоблакайся. Я уже задергушку повесила, не бойся, никто подсматривать не будет. Да, ноги о дерюжку протри, только полы намыла.
Послушно пошаркал пятками о кусок домотканого половика и обошел печь. Наступил на маленькую скамеечку, потом на приступок печи и запрыгнул на лежанку. Одеял не было, лежанка застелена дерюжками, но печь теплая, так и манило вытянуться и заснуть. Быстро переоделся.
Свою одежду на всякий случай проверил — может тоже что зашито, как в шубейке. Но в карманах нашел только серебряный рубль и два полтинника. По нынешним временам это хорошие деньги для мальчишки. Хотя, учитывая качество ткани и то, как пошита одежда, думаю, что мальчику давали на карманные расходы суммы и побольше. Кем ни был этот Федор-Теодор, родители его не бедные люди.
Аккуратно сложил одежду стопкой. Шаль, которой меня повязала фельдшер, положил отдельно, надо будет вернуть Наталье Николаевне. Теперь я ничем не отличаюсь от деревенских детей, серая рубаха, порты из грубой ткани, больше похожей на мешковину. Подпоясался кушаком. Деньги сунул в карман штанов.
— Ты там как? Все? Давай одежу. Сейчас пойду в баню мыться, заодно состирну, — сказала Настя и засунула руку за занавеску. Я отдернул ткань, подал ей свои штаны и рубаху, и спрыгнул вниз.
— Ишь что удумала, в прачки к оборванцу? — в комнату вошла Марфа.
— Без тебя разберусь, — огрызнулась девчонка и, демонстративно фыркнув, выскочила из дома.
— А ты марш на печь! — прикрикнула на меня Марфа. — Не путайся под ногами.
Не стал спорить. Мне самому хотелось побыть в одиночестве, обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше.
Я снова влез на печь, задернул занавеску. Услышал, как Марфа шебуршит у сундука, который стоял у противоположной стены. Отодвинул край задергушки, но рассмотреть ничего не смог, только широкую юбку на необъятном заду женщины, склонившейся к сундуку. Но она тут же выпрямилась, со стоном растерла поясницу и, со стуком захлопнув крышку, бухнулась на сундук. В руках Марфа держала кожаную папку с золотым тиснением. Она погладила пальцами по золотым завитушкам, расстегнула латунную застежку, но посмотреть, что внутри, не успела — вошел Никифор.
— Что там у тебя? — грозно спросил он.
— Да так, мелочишка… там подобрала… — заюлила Марфа, испуганно глядя на мужа.
Она завела руку за спину и я успел заметить, как несколько листов бумаги упали за сундук.
Никифор подскочил к жене, вырвал папку у нее из рук.
— Ты нас угробить решила окончательно? — закричал он и прошел к печи.
— Никифор, куда в огонь? Кожа-то дорогая! — заверещала Марфа. — Может куда приспособлю. Да хоть валенки подошью!
— Вот погубит нас жадность твоя бабья, да дурья, — голос Никифора был тихим, но таким, что Марфа побледнела. — А ну пошли, поговорим.
И он, грубо схватив жену за локоть, поволок ее в комнату.
Марфа что-то заверещала, но я не слушал. Ужом соскользнул с печи, просунул руку за сундук — благо, тот стоял не вплотную, и тонкая мальчишеская рука пролезла в щель между стенкой сундука и стеной. Достав бумаги, тут же сунул их под рубахой. Едва успел спрятать, как в сенях загремело. Открылась дверь и вошли сыновья Никифора.
— Хорошо как! — Клим прошел к печи, протянул руки к огню. — Уже домом даже пахнет, Акимка. Будто век тут в доме живем, и не скажешь, что полгода почитай пустой стоял.
