представлял себе, что после этого было бы?
— Прости, я не думал об этом. Я скотина. Я думал только о себе… Катерина? Что ты скажешь?
— Я не знаю. Я только скажу, что не осуждаю тебя. Обманул — не обманул, забудь про эти глупости. Я понимаю тебя. Но я должна подумать. Извини. О себе я должна подумать — что мне делать. Могу я сделать вид, что не знаю это про тебя, или не могу? Это сложный вопрос. Я теперь сопричастна ко всему этому, хотя и не думала никогда о тебе, как о муже. Я вообще не знаю еще, люблю ли тебя или просто ты мне помог забыть неудачное замужество и почувствовать себя женщиной, желанной женщиной. Ты ведь меня желал? Вот и спасибо тебе за это. А теперь давай поедем, а то уже поздно.
Сергей включил зажигание и мы тронулись с места. Когда я собиралась выходить у своего подъезда, он взял меня за руку и спросил:
— Ты не поцелуешь меня?
— Не сегодня. Я должна подумать.
Я провела рукой по его щеке и вышла из машины. Я думала, что не засну в эту ночь, но спала, как всегда, крепко и не помнила своих снов. Утром он опять ждал меня на остановке, открыл дверцу, посмотрел внимательно. Он ничего не спрашивал и я молчала. Я не знала, что ему сказать. Сейчас, в девяностые годы, воспринимать всерьез мужчину, с которым переспала три раза — это идиотизм, такое могла только я. Большинство на моем месте даже не задумались бы, жена в клинике — вот и хорошо, меньше проблем. А что потом будет? Да кто ж загадывает на два дня. Еще пару раз успеем встретиться? Вот и ладненько, а потом я, мой милый, уезжаю на Мальту, а тебя ждет свидание с женой. Чао! Я сидела и думала об этом, и молчала, и пропустила момент, когда можно было еще что-то сказать. Мы подъехали к дому. Сергей повернулся ко мне, но из подъезда уже выходил Михаил Петрович. Я вышла из машины, поздоровалась с ним и пошла к дому.
Насчет Мальты — это не для красного словца. Я действительно должна была ехать туда с Соней на лето. Ведь ездят же другие на дачу в Переделкино или Барвиху. Дача Татьяны Андреевны была на Мальте. Я знала про эту Мальту только то, что она в Средиземном море и там Мальтийский рыцарский орден. Татьяна же Андреевна очень удачно познакомилась в свое время с дамой из Верховного совета, которая по складу ума, деловой хватке, умению красиво жить очень походила на нее, они почти подружились, насколько это возможно, и оказывали друг другу мелкие услуги. Татьяна Андреевна тоже ведь очень нужна, когда хочешь выглядеть молодой и красивой, она знала толк в потребностях женщины за тридцать. Когда тот Верховный совет благополучно скончался, дама эта, как кошка, упала на все четыре лапы, причем умудрилась передними еще загрести, сколько поместилось. Короче, она благополучно отправилась послом на Мальту и начала осматриваться, а когда осмотрелась и увидела, что на благословенном острове строительный бум и виллы продаются в большом количестве, вспомнила о приятельнице и помогла выбрать недорогую, но удобную, недалеко от Ла-Валетты. Михаил Петрович туда приезжал редко, Татьяна Андреевна — два раза в год по две недели, когда позволяли дела. Детей же, если было с кем, высылали на все лето. Татьяна Андреевна уже поинтересовалась моим паспортом и заказала заграничный. Хочу ли я туда ехать, она не поинтересовалась, считалось, что я должна быть счастлива. Я действительно была счастлива, и не только потому, что предвкушала солнце и море, которые люблю, но мне хотелось так же оказаться вдали от Сергея, чтобы все как следует обдумать. Я не знала, что так свербит под грудью: чувствительная совесть, тронутая его трагической историей, или чувство, которое еще не оформилось, но уже родилось: любовь к этому мужчине, который ничего не говорил мне о своих чувствах и ничего не обещал, да и не в состоянии это сделать. Это-то и было в нем самое привлекательное: обреченность и жертвенность. Хотелось прижать его к плечу и гладить по головке, русская женщина обожает утешать несчастных, без нее тут никак не обойтись. Весь вопрос в том, милосердно ли будет взвалить на него еще одну заботу, что он будет делать, имея на руках жену-алкоголичку и любовницу, твердящую о вечной любви? Это может оказаться уже последней каплей. Пока я чувствовала к Сергею огромную жалость и уважение. Но если это культивировать, могло получиться то, что принесет нам дополнительные страдания. Я-то как-нибудь переживу, а вот Сергею новая головная боль ни к чему.
Когда я так решила, я с облегчением поняла, что все-таки не люблю его, раз с такой легкостью приношу жертву. Если бы я любила — о, я бы наплевала на все, ждала бы, когда она опять попадет в клинику; условности, мораль, совесть были бы для меня пустым звуком. Он принес жертву и я с радостью сделала бы это, лишь бы нам хоть изредка быть счастливыми… Мне вдруг ужасно захотелось испытать такое чувство. А ведь что-то же намечалось такое, что-то уже было, как тоненькая ниточка, между нами, ведь не просто же сексуальное влечение… Мы вели себя, как будто ничего не случилось: так же разговаривали, так же целовал он меня по утрам, здороваясь, но мы уже не улыбались, глядя друг на друга в зеркальце заднего вида. Сергей знал, что я скоро уезжаю надолго. У меня оставался только один выходной. В субботу, остановившись, как всегда, на остановке, он спросил:
— Катерина, поедешь завтра со мной? — и добавил, — В последний раз!
— Да, — ответила я, даже не поинтересовавшись, куда.
Утром Сергей заехал за мной. Мы ехали долго, машина с мягким шуршанием скользила по асфальту, в открытое окно залетал теплый ветерок, была уже середина мая. Наконец, свернув с автострады, машина остановилась на высоком берегу Оки. Внизу заросли ракиты подступали прямо к воде, открывая только крохотный песчаный пляжик, трава на лугу была молодой и ярко-зеленой, перелески обнимали луг с трех сторон, а за Окой расстилались бархатные пастбища, на которых коровы смотрелись дрезденскими статуэтками. Я пошла побродить по лесу. Фиалки на солнечных полянах были ярки, а под деревьями — нежно лиловы, я машинально срывала их. Я очень люблю весну в средней полосе, она такая нежная и грустная, может это кому-то покажется странным, но мне весной всегда немного грустно.
