Пир был в самом разгаре, когда до ушей лисицы донесся какой-то шорох из гущи зарослей. Благоухание крови и потрохов по-прежнему наполняло ее ноздри, поэтому запаха она не почувствовала. Но звук заставил ее оцепенеть, припав к земле. Одно она знала точно — это не человек. Слишком легка, слишком бесшумна поступь. Несомненно, к ней приближался четвероногий. Возможно, небольшая собака, барсук или рыжий соплеменник.
Барсуков она не боялась, хотя они намного превосходят лис в силе. А вот если это собака, дело хуже. Дыхание О-ха тревожно участилось, она быстро прикидывала, как лучше удрать.
Внезапно сверху раздался резкий скрежет, и лисица подняла голову. Это кричала сорока, усевшаяся на одну из ветвей терновника. Птица с важным видом переступала по ветке. Странно было, что такое небольшое существо производит столько шума. Потом сорока остановилась и тут же расплылась перед глазами лисицы, превратившись в черно-белое пятно. Вдруг ноздрей О-ха достиг запах лиса — старого лиса. Несколько мгновений спустя из зарослей действительно вышел седой лис — он на ходу облизывал свою серую морду. В тех местах, где шуба его была еще не тронута сединой, мех казался намного темнее, чем мех О-ха. Голова старого лиса выглядела слишком большой и несоразмерной туловищу.
— А-магир! Ты меня напугал! — воскликнула О-ха.
Старый лис смерил ее недружелюбным взглядом. Когда-то в молодости А-магир был закоренелым ш а л о п у т о м — бродягой, скитающимся из леса в лес, цыганом лисьего племени. Сейчас он вел оседлую жизнь, правда не упускал случая заявить, что глубоко презирает с и д у н о в, лис-домоседов, которые весь свой век торчат около собственных нор.
— Напугал? — проворчал А-магир. — Да будет тебе известно, лисы ни при каких обстоятельствах не должны пугаться. Они должны сохранять трезвый ум. Должны знать, что было в прошлом и чего ожидать в будущем.
Он приблизился к О-ха и бесцеремонно толкнул ее:
— Отойди-ка. Думаю, этот кролик придется мне по вкусу.
А-магир был известен своим легкомыслием и безалаберностью, и, конечно, не ему было учить ее уму-разуму. Он прославился тем, что однажды среди бела дня забрел на главную деревенскую улицу и пересек ее, не обращая ни малейшего внимания на людей, что вовсю таращили на него глаза. Лишь когда над самым ухом лиса загудел автомобиль, он соизволил заметить, что вокруг люди, и бросился прочь. А-магир был на редкость крупным лисом, и далеко не всякая собака решилась бы с ним связаться.
— Давай убирайся, — лязгнул он зубами и вновь толкнул О-ха. — Не заставляй меня ждать.
О-ха прикинула, как разумнее поступить. Конечно, она уже съела самые лакомые куски кролика. Только голова и лапы оставались нетронутыми. И все же этот кролик — ее добыча. Она собиралась припрятать его остатки и сказать А-хо, чтобы он пришел и доел их. А-магир грабил ее самым наглым образом — и прекрасно об этом знал.
О-ха прижалась к земле напротив старого лиса — уши торчком, лапы напряжены, как для прыжка.
А-магир, с ленцой сощурив глаза, взглянул на нее. Всем своим видом он выражал крайнее пренебрежение.
— Что, — зарычал он, — перечить мне? Больно молода. Ну-ка прочь или пеняй на себя! Знаешь, скольким лисам я задал трепку?
— Потом расскажешь, — фыркнула О-ха, донельзя разозленная бахвальством старого лиса.
Она понимала: если дойдет до настоящей драки, ей придется нелегко, — того и гляди, станет калекой, а то и вовсе расстанется с жизнью. А-магир меж тем принял воинственную позу. Сердце лисицы колотилось все сильнее. Внезапно, и как раз вовремя, она вспомнила...
Вспомнила и сразу подалась назад.
А-магир надменно вскинул голову:
— Что, одумалась? Так-то лучше. Не люблю драться с самками — вздорный народ. Гонору у каждой хоть отбавляй. Но я-то им не даю спуску.
Эта наглая речь заставила лисицу яростно ощетиниться. Как бы ей хотелось проучить зарвавшегося лиса, но приходилось думать о детенышах, которых она носила. Сейчас она не может рисковать, а если вступит в бой, наверняка повредит им. Лучше не связываться с этим фанфароном, ему ведь нечего терять.
— Если бы не детеныши... — проронила О-ха и выжидательно посмотрела на старого лиса.
Тот бросил на нее высокомерный взгляд:
— Хочешь сказать, что ты брюхата? Ну, мне на это наплевать.
— Чтоб ты подавился этим кроликом, — огрызнулась О-ха. — Конечно, тебе наплевать на чужих детенышей. Своих-то не имел. И своей О-могир у тебя тоже никогда не было. Надо же, ни одна лисица не позарилась на такого...
В глазах А-магира вспыхнул свирепый огонь, и О-ха, заметив это, осеклась.
— Вымой свою грязную пасть, ты, с и д у х а, — прорычал седой лис. — И не думай, что твое брюхо помешает мне научить тебя учтивости в разговоре со старшими.
Сорока соскочила на землю и теперь подпрыгивала туда-сюда в нескольких ярдах от лис.
— Учтивости в разговоре, уважать старших, — пронзительно проскрежетала она, передразнивая А-магира. — Ych glaube, ja!1
Взбешенная О-ха оскалилась.
— Заткнись, ты! — огрызнулась она на птицу.
А-магир прошелся мимо кролика, стараясь накрыть его своей тенью, точно так же, как незадолго перед тем это сделала О-ха, и впился зубами в заднюю лапу зверька. О-ха отошла немного в сторону и принялась сокрушенно наблюдать, как наглый лис пожирает мясо, столь драгоценное в суровую пору, когда дует Завывай. Наконец это зрелище ей наскучило, она встала и ленивой походкой направилась восвояси.
— Эй, ты! — с набитым ртом крикнул ей вслед А-магир. — Сегодня будет охота. Собаки уже заливаются, сам слышал. Так что побереги свой хвост.
Охота!
Холодок пробежал по спине лисицы. Следовало поблагодарить А-магира за предупреждение, но она не была уверена, что он сказал правду. Может, по его мнению, это на редкость удачная шутка — заставить ее во весь опор мчаться в нору, пока он без помех насладится кроликом. Вместо того чтобы бежать, она принюхалась. Полизав лед на пруду, О-ха не вполне утолила жажду и теперь, наевшись мяса, вновь захотела пить. Река была слишком далеко. Лисица пыталась припомнить, где еще можно напиться.
Конечно, О-ха знала наперечет все родники и ручьи в Лесу Трех Ветров и его окрестностях. Как правило, эти сведения передавались от матери к детенышам, но кое-что О-ха знала с самого рождения. Знания хранились и накапливались в памяти лисиного племени со времени Первобытной Тьмы, с той поры, когда мир только начинался. Лисы появились на земле намного раньше, чем большинство других животных, и, уж конечно, намного раньше, чем люди, хотя двуногие твари и воображают себя столпами творения. На глазах лис зародился Великий Горячий Ветер, Кле-ам, придавший миру окончательные очертания. Во времена Первобытной Тьмы лисам приходилось вступать в страшные битвы с другими существами, намного превосходящими их по силе и мощи, но из всех этих битв предки О-ха вышли победителями. Лисьи духи, духи славных героев лисьего племени, обрели бессмертие; невидимые, они обитают в с в о е м и порой предстают перед лисами, попавшими в беду или потерявшими близких, чтобы сообщить им нечто важное или помочь советом. Вызвать лисьих духов нельзя никакими обрядами, но они сами чувствуют, кому необходимо их присутствие, и приходят к сломленным и растерявшимся. Таких несчастных особенно много после кровавых облав с участием собак, вероломных людских приспешников, помогающих уничтожать своих ближайших родичей — сначала волков, а теперь и лис.
Где бы ни оказались лисы, они могут выжить, лишь если обладают всеми знаниями, идущими из времен Первобытной Тьмы, знаниями, что хранятся в сагах, сказаниях и песнопениях лисиного племени.
Тайны Первобытной Тьмы лисы свято берегут в своей памяти. О-ха были известны все древние лисьи тропы, проторенные лапами многих поколений, все источники, где лисы издавна утоляли жажду. Петляя меж высоких трав, блестящих от оттаявшей на утреннем солнце изморози, она направилась к ложбинке примерно в четверти мили от Леса Трех Ветров, — там, в выемке скалы, часто скапливалась вода. Видневшаяся на юге скала была уже вся залита ярким солнцем Маленькое углубление было до краев наполнено водой. Напившись, О-ха решила незамедлительно вернуться в нору.
Проворной трусцой она двинулась к дому. Когда она пробиралась вдоль канавы под мшистым склоном, Завывай принес ей предупреждение. На миг лисица замерла. А в следующее мгновение различила ужасающий рев охотничьего горна и далекие вопли собак.
— Держи! Лови! Рви рыжих бестий! — разорялись собаки на своем грубом диалекте.
Банда готовилась к травле.
О-ха встревожилась, однако сохраняла самообладание. Пока что охота была далеко от нее. Она даже не чувствовала запаха разгоряченных лошадиных тел. Правда, до нее донесся топот копыт по мерзлой земле, но, судя по всему, лошади лишь переминались с ноги на ногу. Раз скачка еще не началась, значит, охотники пока не видят жертвы.
