А потом он ударил меня.
Я трогаю рану на голове. Она еще болит. Вздутая шишка и корка запекшейся крови. Интересно, видно ли ее сквозь волосы? Но почему это меня волнует?
На моем теле синяки. Черные, как атласная повязка на его груди. Мне кажется, я вижу следы, оставленные его пальцами на моем теле, вмятину от его большого пальца.
Он ударил меня, а потом воспользовался мной. Он изнасиловал меня. Скорее всего, это было для него чем-то обыденным — привычка, приобретенная на дорогах. Я для него ничего не значила — просто еще одно случайно подвернувшееся женское тело. Это было самое незначительное среди тех преступлений, что он совершил. Вероятно, ему абсолютно безразлично, что я горько переживаю смерть Ханны, я плакала, когда мы ее хоронили. Я скучаю по Галену, по его свирепой улыбке и жару, который исходил от него, когда он приближался ко мне.
Он ударил меня по голове, а затем изнасиловал? И это сделал раненый мальчик, не испугавшийся ножа в моей руке и едва державшийся на ногах?
11 октября, 98 год Междуцарствия
Анкрат. Высокий Замок. Мои комнаты
Сегодня в Голубом зале видела брата Глена. Я шла к нему на службу, но остановилась, увидев его в зале. Я рассматривала его руки: большие мясистые пальцы. Рассматривала их и думала о синяках на моем теле, постепенно из черных они превратились в желтые. Я пошла в кладовку и в который раз достала из сундука разорванное платье.
Кожа, кости и озорство — вот из чего сделан брат Гог. Монстр родился, монстр растет, и невозможно было бы отличить его от сына Адама, если бы не красно-черные крапины на его теле, темная бездна глаз, черные ногти на руках и ногах и острые выступы, начавшие расти вдоль позвоночника. Когда наблюдаешь за тем, как он бегает, играет и смеется, кажется, что он — расселина в мире, сквозь которую может прорваться огонь преисподней. В это свято веришь, видя, как он воспламеняется.
4
ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ
Я захватил трон моего дяди в четырнадцать лет, и сидеть на нем мне понравилось. К трону прилагался замок и сонм служанок, чтобы познать их достоинства, и дворянство, или, по крайней мере, то, что им считалось, чтобы его подавлять, и сокровища, чтобы их тратить. Первые три месяца я только этим и занимался.
Я проснулся мокрый от пота. Как правило, я просыпаюсь резко и со свежей головой, но сейчас я чувствовал себя так, будто тону.
«Слишком жарко…»
Я скатился с кровати и тяжело грохнулся на пол.
Дым.
Отдаленные крики.
Я подкрутил фитиль лампы. Дым шел из дверей, не просачивался под или над дверью, а проникал сквозь обгоревшее дерево и занавесом поднимался вверх.
«Черт…»
Я всегда боялся сгореть заживо. Можете назвать это моим слабым местом. Кто-то до смерти боится пауков. А я боюсь сгореть заживо. И пауков тоже боюсь.
— Гог! — завопил я.
Когда я лег спать, он остался в коридоре, примыкавшем к моей спальне. Я бросился, заходя сбоку, к двери. Меня обдало невыносимым жаром. Вариантов было несколько: умереть под дверью, или постараться протиснуться между обгоревшими досками, или, недолго думая, выпрыгнуть из окна с высоты девяносто футов.
Я схватил висевший на стене топор и прижался спиной к каменной стене. Боль раздирала легкие, и я не мог повернуться к дверям лицом. В таком положении махать топором — все равно что размахивать взрослым крепким мужчиной. Но обух делал свое дело, и наконец в обуглившихся досках образовался проем. И, словно я распахнул дверцу огромной раскаленной печи, в комнату с рокотом, выбрасывая оранжево-белые языки, ворвалось пламя. Вдруг пламя исчезло, будто его и вовсе не было, лишь чернели обгоревший пол и кровать.
В коридоре было жарче, чем в моей спальне, черная гарь покрывала стены от пола до потолка, в центре возвышалась гора красных углей. Я отпрянул назад, в спальню. От дыма и жара глаза заслезились, и на короткое мгновение зрение обострилось. Горой догоравших красных углей оказался Гог. Он лежал, свернувшись, как младенец в утробе матери, и выбрасывал тонкие струйки огня.
Со стороны комнаты стражников в коридор ворвалось что-то огромное. Горгот! Он сгреб мальчишку своей трехпалой рукой и поднял с пола, второй залепил ему хорошую затрещину. С резким криком Гог проснулся, в следующее мгновение огонь в нем погас, и теперь в руке Горгота болтался ребенок, чье тело покрывали красно-черные крапины. В воздухе отвратительно воняло горелой плотью.
Молча, пошатываясь, я прошел мимо ужасной парочки, и, можно сказать, упал в руки подоспевших стражников, позволяя им увести себя куда подальше.
До тронного зала они практически несли меня на себе. Только там я собрался с силами и пробормотал:
— Воды. — Я напился, ножом отсек обгоревшие кончики волос, и только потом хрипло выдавил: — Приведите сюда этих монстров.
В зал, грохоча сапогами по каменным плитам, вбежал Макин, на ходу натягивая латную рукавицу.
— Снова? — спросил он. — Очередной пожар?
— На этот раз было ужасно. Настоящий ад, — прохрипел я и закашлялся. — Но, по крайней мере, он избавил меня от старой мебели покойного дядюшки.
— Не позволяй ему спать в замке, — дал совет Макин.
— На этот раз я с тобой соглашусь, — сказал я.
— Хватит с ним церемониться, Йорг. — Макин стянул рукавицу. В конце концов, нам сейчас ничего не угрожает, и в качестве огнемета он нам не нужен.
— Его нельзя отпускать, — сказал появившийся с темными кругами под глазами Коддин. — Он слишком опасен. Кто-нибудь может им воспользоваться.
В воздухе повис никем не произнесенный приговор. Гог должен умереть.
Трижды с лязгом ударили в дверь, она распахнулась. Горгот с Гогом вошли в тронный зал в сопровождении четырех рыцарей, которые на фоне Горгота казались щуплыми подростками. Среди людей левкроты выглядели все теми же монстрами, с которыми я когда-то столкнулся у горы Хонас. Несмотря на полумрак в тронном зале, Горгот щурил свои кошачьи глаза, его темно-красная шкура сделалась почти черной, словно он заразился чернотой ночи.
— Сколько тебе лет, Гог, восемь? И ты пытаешься сжечь мой замок. — Я почувствовал на себе взгляд Горгота. Его огромная грудь тяжело вздымалась.
— Верзила полезет в драку, — пробормотал стоявший у меня за спиной Коддин. — С ним трудно будет справиться.
— Восемь лет, — подтвердил Гог. Он не знал своего возраста, но ему нравилось со мной соглашаться. Когда я встретил его у горы Хонас, его голос был высоким и нежным. Сейчас он хрипло потрескивал, как огонь в камине, словно мальчишка, как дракон, в любое мгновение мог изрыгнуть пламя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
