Читаем без скачивания Подруги-отравительницы - Альфред Дёблин

Еще совсем недавно она неслась к адвокату, чтобы подать на развод. Теперь она пошла на попятную. Отец стоял на своем: она мужнина жена. Встреча с отцом напомнила ей былое; у нее была семья, ей было на кого опереться; она припала к этому источнику. Выговорившись, она почти избавилась от напряжения, накопившегося у нее за последнее время. Теперь она хотела и должна была слушаться своего отца. Она не могла иначе. Ведь именно теперь они стали так близки. Это отец благословил их союз с Линком. Линк предстал перед ней в другом свете. В другом, резком, неприглядном свете предстала перед ней и связь с Гретой. И когда она слушала отца и глядела на него, ей становилось стыдно за то, что она бесилась, как мужчина. Линк присмирел; родители о ней заботятся: все должно быть хорошо, все будет хорошо.

Отец уехал. Она дала ему слово, что вернется к Линку. Она еще испытывала какое-то беспокойство, особенно после его отъезда, у нее еще оставались сомнения. Чем-то не устраивало ее это решение. Ей было тяжело идти на уступку, но все эти скандалы помогли ей выговориться, так что тревога, страх, внутреннее сопротивление ослабели. Еще два дня она не выселялась из квартиры фрау Д. Еще два дня прошли в сомнениях, в метаниях. Потом она вернулась в их общую квартиру. Она послушалась. Отец и муж ее уговорили. Как ни странно, перед Гретой ей было не слишком стыдно; как ни странно, в последние дни ее чувство к подруге как-то увяло.

Как только Линк ее заполучил, ему снова стало хорошо. Его отпустило, голод был утолен. Теперь он был спокоен. Мог спать, работать, смеяться, радоваться вместе с ней. Какая у него славная жена! А как она на него смотрела! У нее глаза светились от радости. Они гуляли, взявшись за руки. Грету она вспоминала редко. Она подумывала вообще с ней больше не видеться. Это были чудесные дни, так хорошо им не было, наверное, даже в ту пору, когда они только обручились. Десять дней. Они словно нарочно одурманивали себя, жили как во сне, но отчасти притворялись спящими. Надолго их все равно бы не хватило.

Из-за каких-то пустяков они очнулись и опомнились. Все началось с того, что они снова стали повышать голос, пререкаться, спорить. Дальше — хуже. Все пошло по наезженному пути.

Они снова были низвергнуты на землю. Так им казалось; вообще-то они и не возносились, а лишь забылись на время. И какое это было низвержение! Все разбилось вдребезги. Рассвирепев от разочарования, страшно разъяренная, она с гневом думала о своем отце, — но только тот, о ком она теперь думала, уже не имел ничего общего с ее отцом. Только-только она сбежала, и вот этот Линк ее вернул, дело уже шло к разводу: и он заставил ее повернуть вспять. Он тоже злился, не осознавая, что у него не было воли к примирению, как и у нее. Он решил больше спуску ей не давать. Теперь, когда он за ней побегал, когда он вернул ее силой, она за все заплатит сполна.

Линк как будто снова почувствовал себя свободным. Так все смешалось у него в голове. Впрочем, и у нее появилось такое чувство, словно она опять стала собой. Он как с цепи сорвался. И набросился на жену. Алкоголь придавал ему смелости, распалял. Разочарованный, отвергнутый, обуреваемый ужасным духом разрушения, он снова и снова накачивался пивом и шнапсом. От этого он вообще становился неуправляемым. Жену нужно было укротить, показать ей, кто он такой. С каждым разом ее нужно было укротить еще больше, еще основательнее. Он издевался над ней как над насекомым. Он вытряхивал ей еду на кровать. Он пускал в ход резиновую дубинку, кулаки, трость. Он делал это не ради удовольствия. Человек он был несчастный. Он делал это почти через силу, в слепом порыве разрушения, с горечью отчаяния, истязая себя. Нередко после таких припадков, вволю набушевавшись, он сбрасывал с себя это дикое свирепое наваждение и, избив, обругав ее, разодрав одежду и наволочки на подушках, чувствовал усталость и облегчение. Но обычно что-то тщетно распирало его изнутри. Слепо рвалось наружу. Часто он бросался на нее с ножом. А потом, когда она от него вырывалась, — она умоляла, отбивалась руками и ногами, однажды ночью он чуть было не выкинул ее голой из окна, — потом он еще какое-то время носился по комнате, круша все на своем пути, выбегал за дверь, и вскоре до нее доносилось хрипение: он висел на веревке, наброшенной на дверь комнаты или уборной, уже посиневший. Она перерезала веревку и в страхе укладывала его, переборов отвращение и брезгливость.

Тогда-то в жизни и сквозь жизнь этого человека стала все явственнее проступать судьба его отца, который покончил с собой, повесившись. Чем больше он деградировал, тем безнадежнее обрекал он себя на эту былую судьбу, становился марионеткой в ее руках. В ту пору он и без помощи жены ступил на путь смерти. Помешался он вконец. У него уже появились признаки эпилептической дегенерации.

Плотские желания обуревали его еще сильнее. Ему хотелось все чаще, все больше унижать себя и жену. Он снова заманил ее, увлек за собой в мрачный мир ненависти. Пробудил в ней те силы, которые потом с такой устрашающей мощью обрушились на него самого. По существу, силой, которая позднее его погубила, была его собственная ненависть. Он рыскал по ее телу, стараясь исторгнуть чувственность из каждой складки ее кожи. Ему хотелось в буквальном смысле ее пожрать. Он не просто бросался словами, когда твердил ей, как голодный зверь, что хотел бы заполучить ее испражнения, хотел бы их есть, глотать. Он говорил так не только спьяну, но и на трезвую голову. С одной стороны, это было самобичевание, уничижение, умерщвление плоти, покаяние за свою ущербность и подлость. С другой стороны, так он пытался излечиться от этого чувства ущербности: просто убивал в себе все хорошее. И неважно, что свою дикую похоть и кровожадность он скрывал под покровом звериной нежности.

В диком мире ненависти, который он создал, она быстро стала с ним одним целым. С виду она еще сопротивлялась, еще пыталась от него отделаться: как ему не стыдно требовать от нее такое. В ответ он говорил с издевкой: «Ты жена мне или не жена? Не выходила бы тогда замуж за работягу». Потом она ушла в себя, затаилась. Но и там, куда она уединилась, он был вместе с ней.

Что дальше? Что должно было случиться теперь? Она часто говорила мужу, что хочет ребенка. В ответ он грозился: если она родит, он засунет ребенка в ледник или шилом ему башку проткнет. Ей было одиноко. Превозмогая стыд, она снова бросилась к Грете. Поначалу ей было неловко. Но ей нужна была подруга, нужно было с кем-то поговорить, излить душу, нужно было еще что-то, она и сама не знала, что именно. Она жила в страшном напряжении. Напряжение было таким сильным, что часто у нее все путалось в голове, она не понимала, где находится, что делает. Путалось все от злости на то, что она снова послушалась Линка, который дал слово ей и отцу, что будет жить с ней в ладу, а сам нарушил обещание. Все в ней было перевернуто вверх дном от этой безграничной ненависти к мужу, который воспользовался ее доверием к отцу, злоупотребил этим доверием, а во время ссор еще и злорадствовал: теперь-то от меня не убежишь. Как она говорила позднее, в мозгу у нее все зудело; она ничего не могла с этим поделать. Мир ненависти был сильнее ее, высасывал из нее все силы. В наказание за то, что она все забывала, спорила с ним, не желала его ублажать, он перестал давать ей деньги, запретил ей устраиваться на работу и сказал, что, по его разумению, деньги себе заработать она может, обслуживая мужчин.

Грета Бенде беспокоилась за Элли, когда Линк в последний раз пришел за ней в квартиру фрау Д. На следующий день она с горечью узнала, что Элли вернулась домой, и, возможно, как раз в тот момент, когда она беспокоилась, Элли лежала в объятиях Линка. После этого целую неделю они почти не виделись; Элли избегала встреч с подругой. А когда они сталкивались на улице, Элли смущенно выдавливала из себя несколько слов и уходила, а подруга тотчас хваталась за свое излюбленное средство — принималась изливать на бумаге жалобы на то, что Элли причинила ей невыносимую боль, «ведь только ты одна знаешь, что я приросла к тебе намертво. Зачем ты мне внушила такое сильное чувство, если тебе и с Линком хорошо? Я готова разрыдаться, любовь моя, когда вижу, как ты гуляешь с ним и веселишься». Горевала Грета недолго; Элли вернулась, и она приняла ее как раскаявшуюся грешницу. Она была задета за живое: как Элли могла причинять ей такую боль? Но слишком уж сильна была ее страсть.

Элли отчаялась, запуталась, была сломлена. И когда она ухватилась за подругу, на уме у нее было лишь одно: она ей нужна, ей хочется быть с ней, ей нужно быть с ней сейчас. В отчаянии она думала об одном: ей нужно наказать мужа, отомстить за то, что он оскорбил, опозорил ее и отца. Пора было покончить с Линком. Он приучил ее к дикому разгулу страстей. Неожиданно она полюбила свою подругу с такой горячностью, что та сама удивилась. Она полюбила ее, как беглец любит свое убежище, свое оружие. Она бросилась в эту любовь с головой, исступленно, ища спасения. Заодно любовь к подруге должна была уберечь ее от крайностей, ибо она уже смутна чувствовала, к чему подталкивает ее жажда мести, и хотела зарыться с головой в любовное безумие, только бы ничего не видеть, ничего не слышать. Один раз Элли уже обронила загадочную, таинственную фразу, которую позднее твердила без конца: она еще докажет подруге, как сильно она ее любит.