Читаем без скачивания Кривая империя. Книга 3 - Сергей Кравченко

Любые реформы Русь встречала в штыки. Новые медные деньги пытались внедрить и на Украине. Гетман Выговской спрашивал у царского воеводы Пушкаря: «Что это за деньги? Как их брать?». Пушкарь отвечал: «Хотя бы великий государь изволил нарезать бумажных денег и прислать, а на них будет великого государя имя, то я рад его государево жалованье принимать». Пушкарь опередил время, — это он так шутил насчет бумажных денег...

Совсем испортилось царствование Алексея из-за ссоры с Никоном. В народе замечено, что, чем крепче первая любовь, тем страшнее в будущем ненависть между бывшими влюбленными. Так получилось и здесь.

Зачем, вообще, нужны реформы и перемены?

Реформы, перемены и просто крупные проекты затеваются тогда, когда по-старому уже ничего не ладится, и всем понятно, что гугеноты честнее католиков, Кромвель лучше, чем Карл, Анна Клевская в монастыре надежнее, чем Анна Болейн в чужой постели. Реформы нужны, чтобы исправить ошибки, повысить производительность труда, улучшить собираемость налогов, получить, как можно скорее, ощутимый результат.

Но реформы часто начинаются людьми поверхностными и невежественными — взамен непосильного для них живого дела. Берется такой Незнайка за это дело, а ничего не выходит. И надо бы Незнайке подучиться да потрудиться на вторых ролях, но лень. Так он и выбрасывает кисточки, ломает паровозы, топит баржи с неправильной интеллигенцией, вводит принудительное курение табака.

Но это еще полбеды. Социальные катаклизмы время от времени ощущает каждая нация. Хуже, когда ученый реформатор решает, что дело не в налогах и законах, не в К.П.Д. парового двигателя, а в основе основ. Тогда он взвивается блудливой мыслью к самым небесам и начинает перестройку сверху. И он надеется, что, исправив божественное начало, автоматически повысит К.П.Д своего паровоза, застрявшего с грузом винтовок на пути к Коммуне.

Россия чаще других оказывалась жертвой своих неукротимых ученых.

Чего хотел Никон? Он хотел реформировать церковь. Разрешение на это он выпросил у царя при назначении патриархом.

Зачем ему это было нужно? Он и так достиг вершины иерархии, имел что есть и пить, чем утешить воспаленную гордыню.

А это, смотря какое воспаление! Человек, воспитанный в тереме французскими гувернантками, никогда не ощущает такого зуда, как брат его, едва отмывший и соскобливший вшивые струпья. Короче, Никон дерзнул побыть богом. Логика тут простая. Кто выше патриарха? Только Бог. Что есть церковь? Бог уверенно отвечает: «Дом мой, домом молитвы нареченный». Кто имеет право переставлять мебель в доме бога? Только Бог!

И Никон начинает перестановку мебели.

Сначала он захватывает, как ему кажется, первенство в государстве. При живом царе он пишется «великим государем» на первом месте. Вот так: «От великого государя, святейшего Никона, патриарха московского и всея Руси...», и где-то там, далее по тексту — «царь указал». Автоматически, всё семейство царицы, все Милославские и прочие становятся смертельными врагами наглого попа. Но он не замечает этого. Он занят исправлением православия, не больше, не меньше!

Нам сейчас трудно разобраться, что было в старом православии не так. Они крестились двумя пальцами вместо трех, но в ту же сторону. Они разумно считали, что Иисус рожден, а не «сотворен», и т.д. Никон стал всё это «исправлять», менять и заставлять народ подчиняться переменам. Никто не понимал, зачем, — как мы сейчас не понимаем достоинств или недостатков учения о каком-то «сугубом аллилуия». Никона не волновали последствия, ему было наплевать, что простые люди растеряются и возмутятся. Ему хотелось, чтобы в божественных книгах по всей Руси было одинаково написано об одних и тех же вещах, и не пришлось бы тиражировать типографским способом русские версии, искаженные вкривь и вкось за последние 600-700 лет. Возмущало преосвященного и то, что в церквях поют на несколько голосов, и поэтому, как в дурной опере, нельзя разобрать слов.

Патриарший собор в начале 1654 года большинством голосов (меньшинство было немедленно сослано) поддержал Никона в необходимости сольного пения и исправления божественных книг по старым каноническим образцам, ввозимым из Греции. Греки в Антиохии и Константинополе обрадовались такому просветлению и указали также на необходимость креститься тремя пальцами. Московский собор 1656 года утвердил и это.

Сторонники традиций завопили к царю, что все это — ересь, Никон живет в одной келье с греком Арсением, который его подстрекает и т.п.

Страна впала в Раскол. Теперь это слово мы тоже будем писать с большой буквы, как и Смуту. Раскололись на два лагеря православные прихожане, возникли поповские партии, высшие иерархи еще долгие годы переписывались и переговаривались с двойным смыслом. Начались жестокие преследования, раскольники стали спасаться в таежных тупиках, убегать в казаки. Только этой напасти не хватало Руси! Она на многие десятилетия забилась в религиозной судороге, эхо церковного безобразия докатилось и до наших времен.

Никон правил бал. Но и на молодца у нас всегда находится бодливая овца. Есть, есть у нас сила, которую ничем не одолеть, никому не объехать. Она одна — столп нашего общества, хребет нашей морали. Эта сила — бессмертное российское чиновничество. Ох, зря Никон его не приголубил, зря не погубил. А третьего тут не дано.

И вот, стали наши Акакии Акакиевичи писать царю-батюшке жалобы на вредного патриарха. И зашли они не сверху, как он. Не стали они спорить о правильности единственно-верного учения. А зашли они сзаду. Стали они перечислять, на сколько копеек Никон согрешил в быту, разъезжая по провинции. Да какой дикий бюрократизм он развел при назначении попов в службу, да как им это выходит дорого.

Алексей все это читал и слушал. Другой бы поставил зарвавшегося патриарха на место, пугнул бы его темной ночью какой-нибудь мерзкой малюто-скуратовской харей. Но Алексей был «тишайшим», добрым в общем-то малым. Он воевать не стал. Он просто отвернулся от попа, да и пошел своей дорогой. Он же был государь!

Вот, летом 1658 года приезжает к нам грузинский царевич Теймураз. Народ толпится у дороги — посмотреть на диковину. По обычаю впереди процессии идет «очищающий дорогу» боярин Хитрово. Он потихоньку, чисто символически лупит палкой зевак, многие из которых нарочно подворачиваются под удар для смеху. Нечаянно палка опускается на посыльного дворянина патриарха. Тот становится в позу, кричит, что он по делу, обещает жаловаться.

— Не чванься! — остужает его Хитрово и врезает палкой меж глаз, уже по-настоящему.

Патриарх пишет грозную жалобу царю с требованием наказать Хитрово. «Ладно, ладно», — отвечает Алексей, и ухом не ведет.

Возникает двусмысленное противостояние, типа Людовика XIII и Ришелье. 8 июля царь впервые пропускает крестный ход. 10 июля не появляется на нововведенном празднике Ризы господней, да еще присылает патриарху выговор, чтоб перестал писаться великим государем, ибо государь на Руси один.

Нормальный человек, чуя дымок опалы, немедленно повинился бы, объяснил недоразумение, указал на клеветников, покаялся в грехах, попросил новой службы с риском для жизни. Гордый человек тихо уехал бы в деревню и дождался, когда несправедливость станет явной. А полный идиот начинает шумно качать права.

Вот, Никон и начал. Он решил, что вся жизнь в России зиждется только на нем, а без него начнется светопреставление, по-научному — Апокалипсис, или, наоборот — Армагеддон.

После службы о Ризе господней Никон велел сторожу запереть храм, чтобы слушатели не разбежались, и объявил «поучение». Суть поучения была такова: «Я прав, а все кругом — козлы». Поэтому: «От сего времени я вам больше не патриарх, если же помыслю быть патриархом, то буду анафема».

И стал Никон принародно раздеваться. Народ к стриптизу тогда был не привычен, послышались всхлипывания: «На кого ты нас оставляешь!». «На кого Бог даст», — отвечал патриарх-расстрига. Принесли мешок с простым монашеским платьем, — народ, доведенный до экстаза, отнял мешок. Неодетый Никон ушел в ризницу и вдохновенно написал царю: «Отхожу ради твоего гнева, исполняя Писание: и еже аще не примут вас, грядуще отрясите прах от ног ваших». То есть, — уходя, гасите свет.

В ризнице Никон оделся для следующего выхода на сцену. Надел черный клобук, взял простую палку вместо посоха Петра-митрополита, и неспеша так двинулся из собора. Растравленный народ кинулся за ним, стал валяться вокруг. Пропущен на выход был только митрополит Питирим — пересказать это кино царю.

Пересказано было красиво. «Точно сплю с открытыми глазами и все это вижу во сне», — встревожился царь и послал на место происшествия самого главного боярина князя Трубецкого.

Трубецкой подошел под благословение Никона, хотел приложиться к ручке, но Никон ее отдернул: «Прошло мое благословение, недостоен я быть в патриархах».