Марина положила на земляной пол рюкзак, автомат. Принялась рассматривать рисунки.
— Что там?
Марина неловко засмеялась:
— Посмотри.
Я приблизился к стене. Это было изображение трахающихся мужчины и женщины, мне уже приходилось видеть подобное.
— Я за дровами, Марина.
Принес сушняка.
— Интересно, — пробормотал я, — для чего бывшим служили эти будки? Не для нас же они их строили?
Марина подняла голову.
— Путевые обходчики клали сюда свой инвентарь.
— А! Откуда ты знаешь?
Она ломала об коленку, плотно стянутую тканью цвета хаки, сухие ветки, и складывала их на заготовленное мной место посреди помещения.
— Просто знаю…
— Да?
— Ну, прочитала.
Марина засмеялась моему удивлению.
— Ты умеешь читать?
— Да.
Мне стало не по себе: я-то думал, что единственный в Джунглях умею читать… Совсем немного — надписи на стенах, ржавые таблички, но все же…
А Марина… Я ведь совсем не знаю, кто она.
— Все бывшие умели читать, — нахмурив лоб, проговорила девушка. — Они не всегда думали о еде и о том, как выжить. Очень часто бывшие задумывались о том, как устроен мир, о том, как сделать жизнь лучше. О справедливости и коварстве, о дружбе, предательстве, — она на мгновение замерла, — о любви и счастье.
— О чем?
— О любви и счастье.
— Но что это?
Марина улыбнулась.
— Ты думаешь — я знаю? На этот вопрос даже бывшим ответить не удалось…
Мы замолчали. Джунгли отступили — стало легче дышать. Кто бы ни была эта странная девушка с зеленоватыми глазами, я внимал ей, верил ей.
— Надо костер разжечь, — встрепенулась Марина и чиркнула зажигалкой.
Пока Марина возилась с костром, я сходил в Джунгли и принес охапку терна.
Загородил колючкой вход: так спокойнее.
Повернулся к Марине. Костер уже пылал, сноп дыма пополз вверх.
— Андрей, что у тебя на щеке?
Я провел рукой — кровь.
— Пустяк, царапина.
Скоро в будке потеплело. Подтаял снег на полу. Сполохи заплясали на стенах.
Марина задумчиво смотрела на огонь, слегка откинув голову. Не хотелось ни есть, ни разговаривать — на душе было покойно, так, как никогда в Русских Джунглях. Но Джунгли — на то и Джунгли, чтобы напоминать о себе.
Снаружи затявкали и завизжали твари, а потом раздался вопль — какой-то игрок вовремя не нашел убежища. Что ж, дело обыкновенное…
— Сиди, — приказал я и, подкравшись к загороди, выглянул наружу. Две твари хватали за руки и за ноги высокого тощего игрока. Тот кричал, кое-как отбивался. Мой локоть ткнулся во что-то мягкое — я оглянулся.
— Я же сказал тебе, Марина.
— Отстань.
Ничего себе!
Она выглянула наружу:
— Надо спасти его.
— Не неси чушь — спасем, а самих сожрут.
Игрок, видно, только сейчас разглядел в снежном мареве КТСМ. Он рванулся, оставив в пасти у твари кусочек себя, и помчался на нас. Твари — за ним.
Игрок принялся раскидывать заграждение. Ну, это уже ни в какие ворота!
Я поднял автомат.
— Не смей, — Марина схватила меня за руку.
— Ты не видишь, что он делает?
— Не смей! Если выстрелишь — я уйду.
Уйдешь?
Я выругался и, отбросив автомат, втянул часть колючек в будку. Когда его культя дотронулась до моей руки, я ухватился за нее и помог игроку влезть в убежище.
В отверстие сунулась было тварь.
Марина дала короткую очередь из автомата. Туша осела на снег и завалилась на бок.
Игрок лежал на полу, булькая горлом, точно кто — то перевернул вверх дном бутыль воды. Левая кисть откушена, на правой нет пальца, глаза закрыты. Похоже, он проиграл. И стоило сотрясать воздух?
— Андрей, помоги.
Я помог Марине подвинуть игрока поближе к огню, ухмыльнулся:
— Смотри, чтоб не сгорел.
Ожгла взглядом:
— А если бы ты был на его месте?
Если бы? Что значит — если бы? У меня свое место, здесь, у костра, рядом с тобой.
Снаружи завизжали твари. Я вскочил, забил терном отверстие. Снова у нашего убежища — свежий труп и пиршество тварей…
Я подкинул в костер дровишек — призрачный хоровод на стенах закружился веселее.
Спасенный нами игрок притих. Может, оклемается?
На лице Марины дрожали отблески огня; оно казалось бронзовым. Стало жарко, и я снял куртку.
Марина откинула со лба волосы, глянула на меня и вдруг заговорила:
Предчувствую тебя. Года проходят мимо —Все в облике одном предчувствую тебя.Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо,И молча жду, — тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье,Но страшно мне: изменишь облик ты.И дерзкое возбудишь подозренье,Сменив в конце привычные черты.
О, как паду — и горестно, и низко,Не одолев смертельные мечты!Как ясен горизонт! И лучезарность близко.Но страшно мне: изменишь облик ты.note 1
— Что это? — проговорил я.
— Бывшие называли это «поэзия», — ответила Марина и начала укладываться спать.
Игрок зашевелился. Я поднялся с места, подошел к нему:
— Оклемался?
Стало не по себе: по испещренному шрамами лицу одна за другой скатывались слезы. Я никогда не видел в Джунглях, как кто-то плачет.
Игрок произнес довольно отчетливо:
— Вспомнил.
И вскрикнул — тело его выгнулось дугой, задрожало, как натянутая струна. Когда струна лопнула, бедняга растянулся на полу и затих.
Я повернулся к Марине. Боль, бьющая из зеленых глаз, поразила меня.
— Мы похороним его, — сказала она.
— Как это?
— Закопаем в землю. Так поступали бывшие.
— Как скажешь, — я зевнул.
4
Female
Электричка отползла от платформы, перестукивая колесами. Заспанный голос объявил следующую остановку.
Людей в вагоне мало — пока что крупных станций не попадалось. Несмотря на рань, много окон было открыто. В них врывался аромат сирени.
Андрей сел на изрезанное ножом коричневое сиденье и стал смотреть в окно. Мелькали дачи. Кое — где виднелись дачники, поднявшиеся ни свет ни заря.
Грохоча, электричка пробежала мост, под которым синела река. Над водой клубился туман.
Андрей подумал о Гале. Почему она преследуют его, не дает покоя даже в электричке? Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от образа печальной женщины, безропотно переносящей издевательства матери Андрея, женщины, которая любит его, но которую не любит он сам. Образ не исчезал, а наоборот, расширялся, заполняя собой окружающее пространство; совесть мучила Андрея.
В вагон вошла пожилая пара — мужчина и женщина. На груди у мужчины — гармонь.
— Уважаемые пассажиры, — обратился гармонист к пустоте. — Позвольте в дорожку исполнить хорошую песню.
Он заиграл. Женщина запела что-то о любви, которая наступает внезапно и никогда не проходит.
И так дружно и ладно у них получилось, что Андрею захотелось подпевать. Вот у кого, должно быть, в жизни гармония, ни ссор, ни обид, — у этих вагонных певцов. Он достал из кармана кошелек и, когда певцы проходили мимо, протянул десятку.
— Благодарствую, — пропыхтел гармонист, принимая бумажку красноватой рукой.
Так как вагон был последний, пара присела передохнуть как раз за спиной Андрея.
— Что там считать — поезд пустой, — сразу послышался голос мужика.
— Доставай, я тебе говорю.
— Пошла ты.
— Ах ты паразит, алкаш.
— Заткись!
Последнюю фразу гармонист сказал с такой злобой, что женщина умолкла.
Андрею стало грустно, а вместе с тем он испытал нечто похожее на удовлетворение: у всех, — у всех в этом, мать его, мире, — есть червоточина.
Электричка добралась до большой станции. Вагон заполнился работягами, дачниками, студентами, стало тесно, весело и шумно. Гармонист с женой поднялись и снова исполнили свою песню.
В окна полетела пыль: слева от железной дороги горбатилась многотонными грузовиками федеральная трасса. Сидящий напротив Андрея студент давил на кнопки мобильника. Трое пожилых дачников сначала говорили о посадке огурцов, затем переключились на политику.
Вот и Малоярославец. Сейчас должна появиться она…
Вошла. Андрей махнул рукой: место свободно!
На вид лет двадцать пять, не больше. Широковатые скулы, вздернутый нос, напомаженные пухлые губы. Анюта…
— Ну что, сбежал? — спросила она, присаживаясь рядом с Андреем. Сумочку из фальшивой крокодильей кожи поставила на закованные в джинсу колени.
— Сбежал, Анюта, — шепнул Андрей, косясь на студента.
— Когда ты, наконец, разведешься со своей?
