Читаем без скачивания Рассказы (публикации 2009-2010 годов) - Ион Деген

Добротные шлепанцы из старинной телячьей кожи стачал мне еврей-сапожник, подпольно промышлявший на Подоле. Тачая шлепанцы, старик рассказывал множество забавных и поучительных историй, в том числе истории, за которые по тем временам ему причиталось не менее пятнадцати лет. Но откуда в Киеве старинная телячья кожа, кто и где своровал ее, кем и почему она экспроприирована прежде, дед не обмолвился и словом. Возможно, что не знал этого и старший зять сапожника, хотя его семья вместе со стариками ютилась в тесной, пропахшей мышами подольской развалюхе. Во всяком случае, не от зятя и вообще не от членов этого обширного еврейского клана стала мне известна история старинной телячьей кожи, к коей (к истории, конечно) мне суждено было приобщиться благодаря прочным и удобным шлепанцам.

Над развалинами Крещатика еще торчали невзрачные убогие тылы домов соседних улиц, трамваи и троллейбусы с часовым интервалом подбирали легионы отупевших или озверевших от ожидания пассажиров, у продуктовых лавок, бережно сжимая в кулаках хлебные карточки, выстраивались в очередь киевляне, и отчаяние сменялось надеждой на то, что до вечера привезут хлеб, что обвес сегодня будет меньше, чем накануне, а броские афиши уже приглашали посетить архитектурную выставку-конкурс – проект будущего Крещатика. Среди множества нелепых зданий можно было увидеть перспективу новой консерватории – реконструированные развалины гостиницы «Континенталь» и фасадную пристройку, с трех сторон утыканную частоколом ионических колонн. А пока консерватория размещалась в здании музыкального училища возле Сенного базара.

Киевская государственная консерватория. В тесноте окоченевали безнадежно настраиваемые «стейнвейны», пассажи духовых протискивались сквозь галдеж Сенного базара, в дикой какофонии барахталось, утопая, сиротское бренчание бандур и будущие национальные кадры украинской музыкальной культуры говорили, с опаской озираясь, что, мол, Москва и Ленинград бесстыдно забирают все вывозимые из Германии инструменты, а на Киев, мол, смотрят, как на колонию. Да что там инструменты! Даже украинских вокалистов, а это не чета неотесанным москалям, и тех похищают российские столицы! Всю дорогу страдает несчастная Украина от русского великодержавного шовинизма. Даже Чайковский – и тот не удержался. В одном из своих эпистолярных шедевров он бесстыдно написал, что гостил у композитора Лысенко, где угощали варениками и музыкой хозяина. Вареники, мол, были хороши. Допустим, Лысенко не лепил горшки вместе с господом Богом, но ведь и Чайковский тоже еще не Бетховен. Постыдился бы хоть! Кушать в доме человека, а потом охаять его. А все потому, что Лысенко не великоросс.

Надо ли сейчас удивляться нахальным москалям, хватающим себе немецкие инструменты?

Ничего не могу сказать по поводу оценки факта. Но факт, как говорится, действительно имел место. Хотя...

В захламленном дворе у Сенного базара скапливались строительные материалы. Складывали всякое барахло. Кто знает? Вдруг оно пригодится во время строительства консерватории на Крещатике?

Однажды в мартовское ненастье на военных «студебеккерах» привезли множество ящиков разной величины – от обычных полутораметровых до просто огромных. Солдаты свалили их в грязный снег и укатили. Никого из студентов не заинтересовало, что могут вмещать эти странные ящики. А разговоры о вывозимых из Германии инструментах продолжались в той же музыкальной тональности.

Из Германии вывозили. Репарации. Каждый из союзников вывозил в меру своего разумения. Американцы вывозили патенты, конструкторов и ученых. Советский Союз вывозил оборудование заводов. Американцы считали, что немецкое оборудование уже давно морально устарело. Советским специалистам оно все еще казалось творчеством фантастов. Но однажды русские обскакали своих союзников: Дрезденская галерея. Да и ту потом вернули. То ли не понимая, что оно такое, то ли считая, что переставляют вещь из одной комнаты в другую в своем же собственном доме, то ли по еще какой-то пока неизвестной политической причине.

Но, пожалуйста, не пытайтесь меня уверить в том, что это очередной приступ пролетарского интернационализма. Хотя я не участвовал в разговорах консерваторийцев о письме Чайковского по поводу Лысенко, имею некоторое представление о пролетарском братстве. Но продолжаю молчать. Даже написав «русские обскакали», не уточнил, кто был по национальности тот русский офицер, который увел галерею из-под носа союзников. Это только к слову.

Так вот. Вызвали директора Государственного дома грамзаписи. Срочно пришлепнули ему на плечи полковничьи погоны. Отвезли во Внуковский аэропорт.

Погрузили в «Дуглас». И полетел свежепроизведенный полковник в Берлин.

Там он хозяйским глазом окинул все рояли, арфы, челесты и прочее, что достойно хозяйственного глаза, тщательно упаковал и бережно отправил в Москву. Но вот чудо! В музыкальной студии берлинского радиоцентра плакали, расставаясь с последней челестой. А при очередной инспекции полковник все-таки обнаружил еще один инструмент. Не было больше чуда...  Полковник заскучал, что совсем не свойственно его деятельной натуре. В студиях и концертных залах больше не было единиц, пригодных для репарации.

Впрочем...

Несомненный интерес представляли граммофонные пластинки. На этом уж полковник собаку съел – именно граммофонные пластинки производил возглавляемый им Государственный дом грамзаписи. Но фонотека берлинского и всех прочих доступных полковнику немецких радиоцентров поражала существенным пробелом. Многие выдающиеся композиторы и исполнители были запрещены и изъяты в основном по причине арийской неполноценности. Арийское руководство не сомневалось в том, что ничего достойного не могло быть создано этими неполноценными. Запретили и изъяли.

Стопроцентный советский человек, полковник отлично знал, что оно такое – изъятие и запрещение. Директор дома грамзаписи, ныне временно полковник, хоть не из собственного опыта (слава Богу), но всё же имел некоторое представление о воспитательной системе Наркомата, а сейчас – Министерства Внутренних Дел и Министерства Государственной Безопасности. И все же – чем чёрт не шутит!

Полковник распорядился объявить, что завтра в радиоцентре начинается прием у населения граммофонных пластинок, запрещенных нацистами.

Утром следующего дня, после приятно проведенной ночи (немкам следует отдать должное: они умеют скрасить одиночество советского офицера) полковник неторопливо направлялся в радиоцентр, в свой уютный кабинет, по величине и по экипировке, увы, превосходивший кабинет директора дома грамзаписи.

Каково же было его удивление, когда он увидел огромную очередь, действительно огромную, словно к армейской кухне в голодные берлинские дни.

Но, даже заметив граммофонные пластинки в руках каждого стоявшего в очереди, полковник не сразу сообразил, что воплощается в жизнь его распоряжение, отданное просто так, от скуки, на всякий случай.

Ну, брат ты мой, вот тебе и дисциплинированные немцы! Нет, что ни говори, при подобных обстоятельствах ни в Москве, ни в другом советском городе не могло случиться такого. Ну, парочка пластинок, десяток. А ведь здесь целая фонотека! Как же расплачиваться за это богатство? Репарация роялей и арф не требовала денежного возмещения. Но здесь ведь имущество частных лиц.

Проблема решилась сама собой. Частные лица не требовали денег. Упаси Господь! Только справочку. Документ о том, что в условиях нацистского режима фрау или господин не подчинились приказу властей и сохранили запрещенные пластинки, чем выразили протест нацизму. Справочка эта лучше устных свидетельских показаний при денацификации или при других обстоятельствах, которые, кто знает! могут возникнуть.

Полковник был счастлив. Он едва успевал подписывать справки, наслаждаясь только что полученным скрипичным концертом Мендельсона в гениальном исполнении Яши Хейфеца.

Да, но какое отношение все это имеет к моим шлепанцам?

Вы обратили внимание на то, что я не назвал ни одного имени? Ни старого сапожника-еврея. Ему уже не страшны разоблачения, потому что даже надгробный камень с его могилы по приказу Киевского горсовета был использован на строительные нужды, так как само еврейское кладбище за ненадобностью по приказу того же горсовета пошло под застройку. Не назвал я старшего зятя сапожника, которому в свое время, кроме всяких экономических нарушений, можно было инкриминировать сионизм. Но и ему уже не грозит карающий меч победившего пролетариата, так как он по вызову из Израиля уехал в США, где его имя, названное мною, ничего не прибавит, когда его будут судить за экономические нарушения. Не назвал я имен студентов консерватории, повинных в недостойной антисоветской болтовне. Некоторые из них уже давно выдающиеся артисты. Есть и депутат Верховного Совета. А один из них даже добрался до верхов в ЦК родной коммунистической партии, где во всю силу своего верноподданного голоса громит украинских националистов вкупе с сионистами. Не назвал я имени бывшего директора дома грамзаписи, ставшего бывшим полковником, чтобы потом стать бывшим директором фирмы «Мелодия». Он честно выполнял обязанности, возложенные на него партией и правительством и сейчас честно наслаждается заслуженным отдыхом, а я честно завидую ему, обладателю уникальной фонотеки, в которой содержится кое-что из гениально добытого в Берлине. Есть у него и не очень музыкальные вещицы той поры, но это уже не предмет моей зависти. Нет, я не назвал ни единого имени.