— Потому что я сама решу, кто подойдёт ближе.
И пошла прочь, оставив его с горящими глазами и стиснутыми кулаками.
* * *
Эта ночь была первой под куполом. Женщины спали тревожно, вздрагивая, зовя кого-то во сне. Но Татьяна сидела у окна, слушала океан и думала: «Я нервничаю. Но я держу их. Они держатся за меня. И эти трое тоже держатся — хотя сами пока не понимают, как сильно».
И впервые за долгое время ей стало любопытно — что будет завтра.
Глава 3
Глава 3.
Гости под куполом
Утро на Ксантаре начиналось не с будильников, а с переливчатого звона птиц, похожих на стеклянные колокольчики. Свет просачивался сквозь купол мягкой позолотой, и казалось, будто само небо дышит. Воздух пах морем, нагретой травой и пылью пыльцы — сладковатой, но не удушливой. Под скалой, где стоял дом, океан перекатывал волны, и от этого звука хотелось жить размеренно, как вода.
Татьяна проснулась раньше всех. По привычке — чтобы успеть «подстелить соломку» дню, который ещё не начался. Комната за ночь подстроилась под неё: стены стали на полтона теплее, пол — как прогретый камень, а окно растворилось в панораму так, будто его никогда и не было. Она села на краю ложа, опустила босые ступни на пол и прислушалась к себе: сердце ровное, мысли — как птицы на проводе, ещё не взлетели.
«Живая. Страшно — значит, важно», — напомнила себе.
Она умывалась водой, которая струилась из невидимого источника в стене и пахла озоном и камнем. Тонкая ткань полотенца казалась тёплым облаком, а в зеркале — её лицо: молодое, собранное, но в глазах — опыт прожитых лет, который не стереть никакими капсулами.
— Уровень, — шепнула она своему отражению. — Держим.
В общем зале уже слышались женские голоса. Сначала — отдельными каплями, потом — ручьём. Кто-то смеялся слишком громко (Алла), кто-то шептал молитвы (Олеся), кто-то уговаривал кого-то съесть «хоть кусочек» (Лина — она уже приспособилась быть мамой всему миру). Пахло тёплым хлебом и зелёным чаем: дом выпекал лепёшки из местного зерна, которое на вкус походило на смесь овса и орехов, и разливал настой с травой, отдающей лимоном и мёдом.
— Доброе, — сказала Татьяна, входя.
— Доброе, — отозвались хором. — Смотри, тут хлеб! И… масло? Это масло?
Масло оказалось мягким, прозрачноватым, пахло чем-то морским и травяным; намазывалось тонко и таяло от тепла пальцев. Женщины смеялись, спорили, как правильно резать лепёшки, ругались из-за крошек — и от этих мелочей пространство, ещё вчера больнично-стерильное, начинало звучать как дом.
— Сегодня мы разберёмся с комнатами, — сказала Татьяна, беря на себя роль распорядителя. — У кого есть особые нужды — говорите сразу. Полина, ты — врач, тебе ближе к выходу. Нина — рядом со мной. Алла — вот здесь, у окна, чтобы ты воздухом дышала чаще, а то будешь гореть и коптить.
— Я не копчу, — фыркнула Алла, но улыбнулась.
— И распорядок, — продолжила Татьяна. — Утром — вода, дыхание, потом — еда. Днём — учимся дому и острову, что можно, что нельзя. Вечером — галерея и разговоры. Мы здесь гости, но гости приличные.
— А если придут смотреть?.. — осторожно спросила Яна.
— Тогда будем смотреть в ответ, — сказала Татьяна. — Мы — не витрина.
Она ещё не успела договорить, как дом будто подтвердил её слова — мягко зазвенел где-то в глубине, и из стен выступили тонкие нити света, образовавшись в воздухе в слова, написанные на незнакомом языке. Символы переливались зелёным, складывались, разлагались. Женщины ахнули.
— Объявления, — сказал за спиной знакомый чистый голос Белого. Он вошёл так бесшумно, что никто не заметил. Длинные волосы, как лучи молочного солнца, были убраны в ленту, на виске — узор, похожий на серебряный лист. — Дом переводит важное. Вам покажет картинками.
Слова распались на изображения: два солнца над куполом; ладонь, осторожно касающаяся листья синих кустов; знак запрета над ярко-алой ящерицей с крыльями; путь от дома к источнику, отмеченный мягкими огнями.
— Это — безопасность, — пояснил Белый. — Здесь всё живое и красивое, но не всё — дружелюбно. Вот эти растения не трогайте: они пахнут мёдом, а жалятся как пчёлы. Эта вода — питьёвая. Это — для купания. Это… — он запнулся, глядя на Татьяну, — место, где не ходите без нас.
— Почему? — спросила она.
— Там тонкий лёд, — вмешался Золотой, появившись уже шумнее: двери будто сами распахнулись перед его плечами. На нём был простой тёмный жилет, под которым мышцы двигались, как большие рыбы. — И тонкая грань. Мы называем это Кромкой. За ней — не для гостей. Пока не для гостей.
— Достаточно, — отрезал тёмный голос Тёмного. Он возник последним, как блик от угля. Волосы распущены, глаза — горячие. Он задержал взгляд на Татьяне, и тот взгляд был не просто прямой — собственнический. — Сегодня в полдень Совет подаст сигнал. Будет протокол. И… — он прищурился. — Гости.
Слово тенью легло на воздух. Женщины притихли.
— Какие гости? — спросила Татьяна.
— Непрошеные, — сухо ответил Тёмный. — Но с правом требовать разговор.
* * *
До полудня они ходили по острову, и Татьяна внимательно «записывала» мир в себя. Узкая тропа из гибкого камня вела сквозь травы выше колена, которые пели от ветра, как хор. Кусты вырастали круглые, с листьями как из мятого шёлка, и если к ним присесть, пахло имбирём и дождём. На опушке леса тянулись деревья с выемками в стволах — в них собиралась роса, и в каждой выемке — своё звучание: если провести пальцем, дерево отзывалось, как струна.
— Тут можно играть музыки, — шепнула Нина, с сияющими глазами. — Настоящей.
— Тут можно жить, — поправила её Татьяна. — Если нас оставят в покое.
Они дошли до источника — купальня впадала в белый известковый круг, вода — прозрачная, но отдающая молочным светом. На краю — каменные ложа, гладкие, тёплые.
— Можно? — спросила Алла, уже сбрасывая накидку с плеча.
— Можно, — сказал Белый, — эта вода успокаивает кровь.
Татьяна окунула руки и почувствовала, как вода охватывает пальцы чуть-чуть гуще, чем земная, — словно в ней было больше лунной пыли. Женщины сняли обувь, кто-то смело забрался в воду, и вдруг весь остров наполнился
