– Что же… Аленушка, – Ганс заправил рубаху в штаны и приподнялся на локте. – Теперь снова лебедь?
– Умгу, – не глядя кивнула Аленушка, она была заворожена собственными превращениями.
А когда она наконец посмотрела на Ганса, в ее незабудковых, снежно-голубых, текучих глазах Ганс прочел слова благодарности, воздушно-золотые, как пасхальное утро.
– Как хорошо, что я в тебе не ошиблась, – проворковала Аленушка, вдосталь налюбовавшись белым пушком на своей налитой груди. – Нужно отблагодарить тебя. Чего ты хочешь? Проси!
– Честно? Хочу… тебя видеть. Всегда.
– Нельзя. Проси что-нибудь другое. Людям опасно видеть нас часто.
– Но твой царевич, то есть твой царь, он же видел! – бросил Ганс ревниво.
– Все-таки он был царем… Если бы ты был верховным главнокомандующим, маршалом или хотя бы каким-нибудь, – Аленушка нахмурилась, припоминая мудреное слово, – премьерным министром, вроде Чурчилла…
– Значит хочу стать главнокомандующим.
– Твое светлое лицо почернеет в тот день, когда тебе нужно будет послать на верную гибель свой первый батальон…
– Тогда пускай маршалом!
– Глупости какие, Ганс. Я же серьезно тебя спрашиваю. Между прочим, я многое умею! Моего царского веления достаточно, чтобы возвратить тебя домой! Прямо в Нойхаус.
– Разве я говорил тебе, что я живу в Нойхаусе? Да и что мне делать в этом Нойхаусе? Первый же патруль отправит меня в тюрьму. В самом лучшем случае опять окажусь в окопе где-нибудь под Черниговом… Лучше уж оставаться на фронте и не дергаться.
– Ты уверен, что на фронте?
– Я имел в виду на фронте вообще… Лучше, конечно, не на Восточном, – пояснил Ганс уныло. Он лег на спину, подложив локти под голову. – Ну почему они не послали меня в Италию?
– Правда хочешь в Италию? Тебе куда – в Рим? Или в Анцио?
Ганс задумался. Представил себе танк, сиротливо урчащий в тени Колизея.
– Да не хочу я в Италию… Я с тобой хочу, Аленушка.
– Ну если ты вообще ничего кроме этого не хочешь, тогда лучше садись в лодку вместе со своими братьями и переправляйся на правый берег! – раздраженно бросила царевна-лебедь.
– Ты видела эту лодку? Да она перевернется, не проплыв и ста метров!
– Но она, скорее всего, доплывет, – уверенно сказала Аленушка. – Решайся, милый Ганс. Когда рассветет, я потеряю всю свою силу.
– Знаешь… Для себя я ничего не хочу. Сделай так, чтобы Клаус, Глоссер и фельдшер обязательно доплыли на тот берег живыми.
– Значит это и есть твое желание? – разочарованно спросила Аленушка.
Ганс долго молчал, не без интереса глядя на то, как прозрачно-белой опушкой облекаются стройные ноги царевны, как между пальцев ее отрастают фламингово-розовые поначалу, но вскоре уже кораллово-красные, с оранжевой жилкой, перепонки. Его сердце сжалось великой любовной тоской, но не той, которой сжимается оно при расставании с любимой, а такой, какая случается, когда расстаешься со всем, что вообще есть у тебя любимого и родного – с родиной или, может, с целым миром?
– Помнишь, ты говорила, что превратила того царя в утенка и заклевала его?
– Да.
– Значит, ты можешь и меня так?
– К чему это ты ведешь? – насторожилась Аленушка.
– Преврати меня, Аленушка, – попросил Ганс, с безыскусной, собачьей мольбой глядя царевне в глаза.
– Зачем?
– Мы полетим с тобой на… где там обычно зимуют лебеди?
– Есть одно потаенное озеро в Персии.
– Вот, вместе туда и полетим!
– Но я… Ты хоть представляешь себе, о чем ты просишь, Ганс?
– Не представляю. Зачем мне?
– Нет, Ганс. Я не могу. Это очень трудно. Ответственно.
– Но ты же сама говорила, что ты моя невеста. Ведь говорила, да? Говорила? – Ганс был в отчаянии, он больше не шептал, а кричал. И глаза его были полны не раздумчивой печалью, как раньше, но отчаянием и тупой болью.
– Ну, говорила, – неохотно согласилась Аленушка.
– Тогда сделай. Как невеста для жениха своего.
– Милый мой Ганс, ты пойми, что больше… ну… это все равно что умереть. То есть, в обыденном смысле, это так и будет выглядеть!
– Все понимаю, любимая.
Ганс стянул с ноги левый сапог. Пахнуло сыростью, грибами, грязью. Он брезгливо отшвырнул прочь истлевшую портянку и принялся за правый. Тот долго не поддавался, как будто присох к ноге. Пришлось разрезать его по шву и счистить, как кожуру, с запревшей, покрытой струпьями ноги. Затем пришел черед брюк и гимнастерки, вот уже белеет среди блеклых трав отброшенное прочь бельишко, сослепу можно принять кальсоны за притаившегося зайца-белька.
С тяжелым плеском шевелились воды Днепра. Гудела, рукоплескала мобилизованная ветром дубрава. А за лесом вставало бешеное солнце 1943 года.
Нагой, белый Ганс остановился у илистого приплеска, упер руки в бока, посмотрел вдаль.
Ускользнула в туман грузная черная лодка-беглянка, изо всех своих сил рвалась она к середине реки. Уже не разобрать кто да что. Выделялась только опоясанная бинтами голова Клауса. Глоссера совсем видно не было. "Видать, лежит на дне лодки." Хорнхель энергично работал единственным веслом.
В осиннике, севернее дубравы, затарахтели пулеметы. Послышались голоса. Русскую речь не спутаешь ни с какой другой – как и кириллицу с латинской азбукой не спутаешь.
Лизнула пальцы на ногах Ганса речная вода, он попятился и зябко подернул плечом. Мурашки по телу.
– Входи в воду, не бойся, – приказала Аленушка.
– А помнишь, псалом такой есть – про воды… "Воды дошли до души моей"?
– Наверное, – рассеяно откликнулась Аленушка-лебедь, вертя своей длинной белой шеей. Она старалась, укладывала перышки – на крыле, вдоль хребта. Охорашивалась, невеста.
– Я каждое слово в этом псалме сейчас понял. Каждую запятую.
– Не отвлекайся, Ганс. Потом расскажешь…
Но Ганса было не остановить.
– Вот послушай… "Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне: и да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод… Да не увлечет меня стремленье вод, да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего…" Он это как будто для меня специально сложил, Давид-псалмопевец, – восхищенно сказал Ганс.
Вода была ему уже по горло. Оставалось только набрать в легкие воздуха и поглубже нырнуть. Перед тем как сделать это, Ганс обернулся – там, на жухлой траве, скучала его никчемная винтовка "Маузер" в компании ветхого тряпья, невдалеке притих похудевший сразу на весь сигарный запас ранец – это Клаус его обчистил.
Ганс улыбнулся – ведь ее почти не видно будет, эту чертовку-войну, если смотреть на нее сверху, с высоты лебединого полета.
Февраль-март 2004 г.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
