1966
Разговор с немецким писателем
Сквозь прицел оптических винтовокМы с тобой знакомились в упор.Без дипломатических уловокНачинаем новый разговор.
Ты сейчас сидишь в моей квартире.Греешься у ровного огня.Пьешь виноИ говоришь о мире, —Больше не прицелишься в меня.
Восстановлен Ленинград.У КельнаКолокольни на ветру гудят.И тебе, и мне сегодня больноЗа моих и за твоих ребят.
Ты солдат, и я солдат, —Не так ли?Нам стареть,А молодым расти.…Вся Земля из просмоленной пакли —Стоит только спичку поднести.
Нет, мы не витаем в эмпиреях,С лика века отмывая грим.Фарисеи спорят о евреях,Мы о Достоевском говорим.
О Добре и Зле.А мир угарен.Над Европой мутно и серо.Я тебе, пожалуй, благодаренЗа твое солдатское перо,
Что во имя жизни человекаТы для человечества донес,Пусть хоть небольшую,Правду века,Только не на ближнего донос…
В кабаке портовом не без целиНочью надрывается тапёр.В ПушкинаСтреляют на дуэли.ФучикаПодводят под топор.
Врут попы,И договоры лживы.Прошлое — грядущему родня.Мир сейчас на переломе.ЖивыГитлеры сегодняшнего дня.
Кто? Они? Нет, мы сегодня в силеОтстоять спокойную зарю.Сын ЗемлиИ сын моей России,Я с тобою, немец, говорю.
Мы солдаты.Мы с тобой в ответеЗа навоз ЗемлиИ за Парнас.Пусть на свете вырастают детиМужественнейИ достойней нас.
1966
В последний раз
В последний раз во сне тревожном,Перекосив от боли рот,Я прокричу неосторожноСвое последнее «Вперед!».
И ты запомни: я не умер,Я в бой ушел в последний раз.В солдатском сердце замер зуммер,И с миром связь оборвалась.
1966
Холодное утро Цхалтубо
На пиниях иней, как маска на скулах врача.И очерк горы. И за нею в бездонности синейПлывут облака, на холодном ветру клокоча.И пар над провалом. И иней не падает с пиний.
Согрей мое сердце и скорбные руки скорей.Здесь колются звезды, и ночи безжалостно долги.Согрей их приветом, далеким дыханьем согрейИ сдунь, словно иней, со старого сердца иголки.
Не сердце, а кактус растет, распускаясь в груди.И давит на ребра, и гасит ночные светила.Ты памятью в память скорее ко мне приходи,Как в жизни и смерти спасеньем ко мне приходила.
Я жду тебя, слышишь! За горной гряды перевалЛетит мое слово, а ветер холодный нахрапист,Его оборвал — и обвалом под камни в провал.Ни слова. Ни эха. Кончается ночи анапест.
Я жду тебя, слышишь! Гремит водопад, клокоча,И тень от горы закрывает в тумане долину.На пиниях иней, как маска на скулах врача.Я выйду в ущелье. Я каменных гор не раздвину.
Я вслушаюсь в утро, как мальчик в плохие стихи,Как в грубый подстрочник, который не ждет перевода.На пиниях — иней. В Цхалтубо поют петухи.И запахом хлеба спокойная дышит природа.
1967
Эвкалипт
Эвкалипт стоит и стынетВ рваной шкуре, гол и сер,Как песчаную пустынюПерешедший дромадер.
Он глядит на снежный Север,По Австралии грустит.Прошлогодних листьев веерНа макушке шелестит.
Что он слышит? Ветра ропот,Дальней бури произвол.Но закручен, словно штопор,Уходящий в землю ствол.
Он завяжет без тревогиВременных явлений связь.…У меня душа в дорогеПонемногу извелась.
Что-то ноет, как старуха,По ночам полужива.А с нее слетают сухоПрошлогодние слова.
1967
Письмо Ярославу Смелякову из Михайловского после прочтения его книги «День России»
А лжи недолго править миром.Пусть правда ложь бросает в дрожь.Пусть только временным кумирамНа их погибель служит ложь.
И Пушкин знал, как при Пилате, —Ему за все держать ответ.Знал, что за слово правды платитСвоим изгнанием поэт.
Словесный мусор гонит в ЛетуВолна упрямого стиха.…Сейчас в Михайловском лето,И зноен день, и ночь тиха.
И я не вижу святотатстваВ том, что на пушкинском лугуПо старому закону братстваТебя не вспомнить не могу.
Давно со мной живет твой голос,Еще с мальчишества. Не раз,Ликуя, веруя, кололасьМоя душа о твой рассказ.
И строй твоей высокой речиКак бы на новую ступеньНад чередой противоречийБлагословлял идущий день.
И он был строгим до предела,Ложился лугом под косу.И мгла ненастная редела,И пела иволга в лесу.
А что касается изгнанья,То лучше многих знаешь ты:Изгнанье Пушкина — признаньеЕго чистейшей правоты.
1967
Красивое утро
Мне приснилось, что ты погибала,Но на помощь меня не звала.За хребтом океанского валаГрохотала беззвездная мгла.
Ураган, разгоняя воронку,Захлестнул полуостров на треть.«Подожди! — закричал я вдогонку. —Мы ведь вместе клялись умереть».
И проснулся. И как бы украдкойОглянулся в тревожной тоске.Ты дышала спокойно и сладкоНа моей занемевшей руке.
И доверчивость легкого тела,Как волна, омывала коса.А за окнами пеночка пела,И со стекол сходила роса.
1967
О чем мне думалось во ржи
Как жарко пахнет рожь в июле,Как дружно колосится рожь!В тоске стрекоз, в шмелином гулеТы в наливную рожь идешь.
Идешь в зеленую траншею,Где зноем дышит благодать,Где колос к колосу — по шеюИ горизонта не видать.
Качнулось облако гусыней.Тропа замкнулась, как силок.Тебе в глаза синеет синий,Как откровенье, василек.
Зеленым усом колос колкоПрошелся по твоей щеке.Перебежала перепелкаЧерез тропу невдалеке.
И над тобой стрижи, как пули,Мелькнули через зыбкий зной.Как жарко пахнет рожь в июлеИстомой зрелости земной!
Как светел мир! Как воздух сладок!И ты его захлёбом пьешь.И нет обид. И нет загадок.Есть только зреющая рожь.
1967
Очень грустные стихи
Любови Джелаловне
Мне вспоминать об этом горько,Но я не вспомнить не могу:Гнедая кобылица ЗорькаПаслась на пушкинском лугу.
Вокруг нее, такой же масти,Играл и путался у ногСмешной, глазастый, голенастый,С волнистой шерстью сосунок.
Она густой травы наелась,Стряхнула гриву с головы.Ей поваляться захотелосьВ прохладной свежести травы.
Весь день она возила сено,Звеня колечком под дугой,Согнув точеное коленоОдной ноги, потом другой.
В истоме легкости и лениПередзакатного теплаОна склонилась на колениИ на бок медленно легла.
Заржала радостно и сыто,Собой довольная вполне.Над брюхом вскинула копытаИ закрутилась на спине.
Откуда было знать кобыле,Что на некошеном лугуВчера здесь гости были. Пили.И пели в дружеском кругу.
А кто-то с «мудрою» ухмылкой,В хмельной беспечности удал,Бутылки бил пустой бутылкойИ в воздух горлышки кидал.
…Дрожит кобыла стертой холкой,Всей кожей с головы до ног.И конюх ржавою карболкойЕй заливает красный бок.
Стекает кровь из рваной раныВ мою горячую строку.И ребра, как меридианы,Сквозь кровь белеют на боку.
1967
