Но отношения между кочевыми и оседлыми народами отнюдь не всегда были мирными. Между властителями соседних классовых государств неизбежно возникали войны. Они боролись за лучшие земли и пастбища, за накопленные богатства, за господство над трудящимися массами, за лучшие условия их эксплуатации. Это прямое следствие, вытекающее из природы эксплуататорских классов. С угрозой войн, следовательно, будет покончено лишь тогда, когда окончательно и навсегда исчезнут эксплуататоры.
Войны между кочевыми и оседлыми обществами, сменявшие временами мирные экономические и культурные отношения, носили иногда форму последовательного оттеснения кочевников с их территории оседлыми племенами или пограничных стычек, набегов, небольших авантюр и схваток. Но случалось и так, что набег кочевников разрастался, ширился, и оседлые народы были не в силах его остановить. Набегам кочевников сопутствовали чудовищные опустошения, уничтожение производительных сил и обращение вспять общественного развития в тех случаях, когда они захватывали страны, находившиеся на более высоком уровне культуры. Но если господство кочевых племен над более развитыми оседлыми народами затягивалось, завоеватели перенимали у покоренных многие хозяйственные, общественные и культурные достижения, а иногда и весь Жизненный уклад. Длительный процесс ассимиляции поднимал завоевателей на более высокий экономический уровень, культура их становилась многокрасочней и сложней, чем до завоевания.
Но ведь в развитии кочевников была своя отправная точка. Письменные источники отмечали, появление кочевников только тогда, когда они попадали в поле зрения тех народов, которые уже писали свою историю. Налетая внезапно, кочевые орды стремительно вырастали из неизвестности, как бы материализуясь из окружающего их тумана.
Совершавшие набеги на богатые страны Южной и Восточной Азии, на Ближний Восток и Европу воины-кочевники пускались в свои военные авантюры из какого-то одного места, находившегося в самом центре Азии. Начиная от гиксосов[17] и хеттитов[18] до гуннов Аттилы, от аваров до мадьяр, от тюрков до монголов Чингис-хана, все кочевые орды отправлялись на свои завоевания из одного места. Где же оно находилось и что собой представляло? Вот вопрос, который с давних пор ставят перед собой ученые. Меня интересуют не название и географическое положение степей, не природные условия, способствующие развитию кочевого образа жизни, ведь эти условия могут играть только второстепенную роль. Мне хочется узнать, в какой колыбели общественно-исторического процесса возникли сложные отношения, особые предпосылки, породившие кочевой образ жизни. Уточняю свою мысль: меня интересует генезис кочевого феодализма.
Человек нового времени уничтожил белые пятна на карте земного шара, иногда даже вместе с коренным населением этих белых пятен. Вряд ли существуют еще на нашей планете места, о которых ничего не знает европеец. Но в истории человеческого рода, этом четвертом измерении Земли, таких белых пятен еще очень много. Одно из них, и отнюдь не самое маленькое, — центрально-азиатский очаг кочевых народов, где возникла своеобразная культура — особый жизненный уклад, основанный на кочевых приемах скотоводческого хозяйства. Изучение многообразных самобытных проявлений кочевой культуры и есть одна из главных целей моей поездки в Монголию. В каких условиях живут люди, вынужденные каждую неделю складывать свои юрты и перебираться на новые места, в непрерывных поисках воды и травы? Чем питаются кочевники-скотоводы, у которых нет продуктов земледелия? Как одевается народ, который стрижет шерсть и дубит кожу, но не треплет льна? О чем складывают пастухи свои стихи и песни? В чем своеобразие кочевой культуры? Что отличает быт кочевников от жизни их близких и дальних соседей — оседлых народов? И тут я нахожу более короткий и конкретный ответ на свой вопрос: я хочу осмыслить специфику, отличительные черты кочевой культуры.
Когда Кёрёши Чома искал «прародину» венгров, для него это было делом крупного национального значения. Но что общего у нас, венгров, с кочевым укладом далекого народа? Древняя история венгров в общих чертах уже известна. Историю венгерского народа до обретения новой родины можно разделить на два периода: первый, когда мы жили вместе со своими угро-финскими родичами, и второй, когда мы вступили на свой особый путь развития. От рыболовства и охоты мы постепенно перешли к кочевому укладу, связали свои судьбы со скотоводами, и прежде всего с тюрками. Кочевая эпоха в жизни венгров началась в VI–V веках до нашей эры и продолжалась до конца X века нашей эры. Итак, венгры оставались кочевниками полторы тысячи лет. Отпечаток того времени еще сохранился в венгерской культуре, но сведений о нем почти не осталось. Связи венгров со степными кочевниками не прекратились и в XI веке. Набеги гуннов, печенегов, татарское и турецкое иго снова и снова сводили нас с бывшими товарищами по кочеванию, Все это я твердо усвоил к моменту отправления в экспедицию для исследования кочевого быта.
До сих пор я говорил только об изучении кочевого уклада как такового, теперь настал момент кое-что сказать и о монгольских кочевниках. Не подлежит сомнению, что у кочевых народов не только много общего; они отличаются друг от друга самобытными особенностями. История и этнография монгольских племен изучены еще слабо. Девять десятых материалов по монгольской этнографии совсем не нашло отражения в научной литературе, о них нет даже упоминаний. Отдельные этнические группы и большинство диалектов до сих пор еще не исследованы. В этой области перед научными работниками открываются неограниченные возможности.
Мне предстояло решить, как с наибольшей пользой провести предоставленное для изысканий время, чтобы разобраться в этой сложной проблеме. Разумеется, чем глубже удастся мне проникнуть во взаимосвязь между различными явлениями, тем больший интерес будет представлять моя работа. Но я прекрасно понимал, что ограниченность времени, реальных возможностей, наконец, моих собственных знаний и сил позволяла мне заняться решением лишь некоторых, строго отобранных проблем. Поэтому-то я и поставил перед собой три конкретные научные задачи: изучить монгольскую юрту, то есть самый типичный и неизбежный аксессуар кочевой жизни, познакомиться с историческими источниками народов Центральной Азии, с их старинными сказаниями и легендами и, наконец, если это удастся, открыть и изучить еще не известные миру диалекты монгольского языка.
Теперь, мне кажется, я достаточно подробно ответил на вопрос, почему мне хотелось поехать в Монголию. Но я должен еще рассказать о том, как удалось осуществить это желание. Ведь речь шла не о какой-нибудь увеселительной прогулке на небольшое расстояние. Для научной экспедиции в Азии нужны и научная подготовка и немалые средства. Научную подготовку все участники экспедиции — Каталин У. Кёхалми, Дьёрдь Кара и я — получили на кафедре Центральной Азии Будапештского университета имени Лоранда Ётвеша. Все мы впервые отправлялись в научную экспедицию. До (весны 1956 года мы занимались только составлением планов и обсуждали предполагаемую поездку. Эта весна оказалась решающей. Чтобы дальнейшее развитие событий стало более ясным, надо здесь сказать, что в Монгольской Народной Республике еще нет своей академии наук[19]; там ее пока заменяет Комитет наук и высшего образования, который и ведает всеми научными исследованиями в стране. За последние десятилетия научная жизнь в Монголии: развивалась весьма бурно; здесь появилось много талантливых исследователей, уже добившихся выдающихся результатов. Хорошо известно, что молодое монгольское государство начало возводить храм науки буквально на пустом месте, и естественно, что там еще нет достаточного числа ученых, располагающих знаниями, необходимыми для основания академии наук. Монгольские ученые пока еще защищают кандидатские и докторские диссертации в академиях дружественных стран.
Вот почему проф. Ринчэн, член монгольского Комитета наук и высшего образования, обратился в Академию наук Венгрии с просьбой разрешить ему защитить здесь диссертацию на соискание ученой степени. Диссертация Ринчэна носила название «Грамматика монгольского языка».
Составляя маршрут своей экспедиции, мы старались как можно лучше использовать пребывание в Венгрии этого ученого, расспрашивали его о положении в Монголии.
Через несколько недель после того, как Ринчэн вернулся на родину, мы получили телеграмму с сообщением, что Комитет наук и высшего образования приглашает нас в Монголию. Это значительно подвинуло решение вопроса о нашей маленькой экспедиции, но не устранило всех трудностей. Ведь путевые расходы до Улан-Батора должна была оплатить Академия наук Венгрии, не говоря уже о средствах на закупку необходимого оборудования.
