Вскоре после кончины сестры Рене влюбился в женатого мужчину старше себя. Уильям Пейтон разрыдался в день знакомства с Рене. Скомпрометировало их то, что жена Уильяма застала их в объятиях друг друга в одной постели – той самой, где ей день за днем в течение двадцати лет отказывали в ласке. Поспешно покинув эту неприятную сцену, Рене выбежал на улицу, не прихватив с собой одежду.
Пока он бежал домой по торговому кварталу, его преследовала все увеличивающая толпа женщин – заметили и нескольких мужчин, – обезумевшая от вида обнаженных ягодиц Рене Ру. Их исступление быстро переросло в настоящий шабаш, продолжавшийся четыре с половиной дня. Несколько кошерных заведений сгорело дотла, а троих участников затоптали насмерть, среди них – крошечную миссис Барнаби Коллаху. Прощай, наш цыпленочек.
Когда волнения наконец улеглись, любовник Рене отправил в квартиру Ру записку, умоляя Рене встретиться с ним в тот же вечер у доков на реке Гудзон. На следующее утро семья Ру (то, что от нее осталось) обнаружила у порога тело Рене: носовой платок прикрывал прекрасное лицо, куда выстрелил Уильям Пейтон.
Глава вторая
В середине двадцатых в процветающем городе Сиэтле, штат Вашингтон, был один невзрачный район. Расположенный примерно в пяти тысячах километрах от «Манхэтина» Борегарда Ру, этот район позднее затмила фремонтская[12] богема шестидесятых, и запомнился он лишь домом на холме в конце Вершинного переулка. Запомнился потому, что в этом доме жила я.
Дом был выкрашен под цвет блеклой могильницы. Его опоясывала белая терраса и венчала башня с куполом. В комнатах второго этажа были огромные эркерные окна. По крыше шла вдовья дорожка с балконом, повернутым к Салмон-Бэю.
Дом, очаровательный и будто кукольный, в конце 1800-х годов построил капитан португальского судна, которого вдохновило любимое детское воспоминание младшей сестры. Фатима Инес де Дорес была еще ребенком, когда после смерти родителей ее отправили жить к брату в Сиэтл.
Соседи долгие годы не могли забыть ее личико в день приезда: губы потрескались, темные густые брови наполовину прикрывает капюшон зеленой накидки. Они с осуждением вспоминали, как от желания зарделось лицо брата и как горели нетерпением его пальцы, когда он помогал ей выйти из коляски.
Месяцами, пока брат ходил в море, Фатима Инес жила скорее не как дитя, а как женщина в ожидании возвращения мужа или любовника. Она никогда не выходила из дома и посещать школу, как подобает детям ее возраста, отказалась. Она проводила время на крыше, занимаясь голубями, которых держала в качестве домашних питомцев. Закутанная в зеленую накидку с капюшоном, она смотрела на море с вдовьей дорожки, пока ее не загоняла в дом темнокожая горничная, которая укладывала ребенка спать.
По весне, возвращаясь из дальних плаваний, капитан привозил сестре затейливые подарки: ручной работы итальянскую куклу-марионетку в кожаных сапогах и с настоящей шпагой, набор домино из слоновой кости и черного дерева, выменянную у эскимосов доску для криббеджа[13], вырезанную из бивня моржа, и обязательно охапку лиловой сирени.
Пока он был дома, лиловые соцветия наполняли воздух пьянящим ароматом, и поговаривали, что по ночам дом мерцает потусторонним золотистым светом. Даже годы спустя, когда и капитан, и его сестра давно уже покинули дом в конце Вершинного переулка, запах сирени волнами прокатывался по округе.
Той весной в церкви было непривычно многолюдно.
Весь район застроили с расчетом на Фатиму Инес. Капитан де Дорес пожертвовал деньги на строительство почтового отделения, куда из разных портов присылал сестренке подарки. Он даже выступил спонсором начальной школы, хотя Фатима отказалась туда ходить.
После одного загадочного случая со священником ближайшего католического прихода из-за Фатимы Инес пришлось построить и лютеранскую церковь. По просьбе сестры капитан де Дорес договорился о приходе священника, чтобы тот провел обряд первого причастия. У местной портнихи он заказал белое длинное платье с крошечными пуговицами на спинке и расшитое жемчугом покрывало. По такому случаю комнаты украсили белыми розами, их лепестки застревали в кружевном шлейфе Фатимы, когда она двигалась по дому.
Однако, когда священник положил гостию[14] на язык юной Фатимы Инес, облатка вдруг вспыхнула.
Судя по рассказам, так было дело.
Священник с тех пор зарекся посещать дом в конце Вершинного переулка. Спустя несколько месяцев в новой лютеранской церкви прошла первая служба.
От жителей округи, если они желали, чтобы капитан и впредь им покровительствовал, тот хотел только одного: ежегодного всенародного празднования дня рождения Фатимы во время летнего солнцестояния.
В первый год никто не знал, чего ожидать. Вскоре на грунтовой дороге Вершинного переулка появились позолоченные экипажи сочных цветов: изумрудно-зеленого, пурпурного и шафранного. Запряженные серыми в яблоках пони, которыми правили низкорослые люди в цилиндрах из синего сатина, все экипажи были без окон, за исключением последнего. В его окне собравшиеся местные жители углядели шпрехшталмейстера и акробатов-близнецов из Новой Шотландии. Их невероятные позы оказались самой обсуждаемой частью всего празднования, несмотря даже на появление слонов.
С каждым годом торжества становились все пышнее и разгульнее: на десятилетие Фатимы из Китая выписали акробатов; когда ей исполнилось одиннадцать, появилась цыганка с морщинистыми руками и магическим кристаллом; на двенадцатилетие прибыли белые тигры, вылакавшие огромные чаши мороженого. Вскоре день летнего солнцестояния уже ожидали с таким же нетерпением, как Рождество или четвертое июля, а зрители, вплетя в волосы белые ромашки, за много километров приезжали поплясать вокруг костра.
Сама Фатима на празднике никогда не присутствовала. Время от времени кто-нибудь, опьянев от иллюзий и браги, уверял, что видел на крыше ее укутанную в накидку фигурку, в компании птиц с интересом наблюдающую за празднеством внизу.
Но это казалось маловероятным.
Однажды весной капитан не вернулся. День летнего солнцестояния отмечали с не меньшим воодушевлением, чем в предыдущие годы, однако на празднике не было ни белых тигров, ни ясновидящих цыганок, ни демонстрации совершенства мужского тела акробатами-близнецами из Новой Шотландии.
И уже несколько месяцев не было видно и Фатимы Инес.
День, когда ее наконец вывели из дома, вспоминали потом как день, когда тени казались гуще, будто в темных углах затаилась какая-то нечисть. Любопытные соседи вышли на улицу, чтобы посмотреть, как Фатиму Инес, на которой было лишь изношенное в лохмотья белое платье, выпачканное в птичьем помете и перьях, увели из дома в конце Вершинного переулка.
Девочка, чей день рождения праздновали в течение девяти лет, не стала старше ни на час с самого своего приезда, когда от прикосновения к ней пальцы капитана судна горели нетерпением.
Голуби, которых Фатима Инес держала в качестве домашних питомцев, вылетели из вольеров на крыше и произвели потомство с местными воронами. Несуразный молодняк – уродливые и бесформенные птицы-полукровки – досаждали всей округе навязчивым криком и манерой всюду совать
