Нет, она пыталась экономить, стенку купила, ковер, посуду там всякую. Не знаю, что еще… но с тем, что я у Якова увидал, не сравнить. Как в другом мире. Так вот… балет. Может, она по телевизору очаровалась. Или потому что бесплатно. Я не сразу же в Вагановское поступил, сначала ходил в студию во дворце культуры.
— Да, по телеку могла увлечься, генсеки у нас мерли, и Лебединое озеро обязательно крутили, это я помню. По всем программам. А сам ты куда хотел?
— На ветеринара. Я собаку хотел, всю жизнь хотел собаку, но куда её, в одной комнате жили. А у Якова далматинец!
— Слушай, мы про тебя говорим или про Якова? — возмутился Макс, его злило, нет, не просто злило, выбешивало, что Сергей сравнивает, вспоминает. — Неужели нравится?
— Нет, не нравится. Я боюсь. Все время боюсь, что он придет и заберет меня…
— Да ты что? Ты вещь, чтобы прийти и забрать?!
— Ты не понимаешь… Он за все платил.
— Ну и что, так он и пользовался, — при этих словах Сергей поморщился, как от боли. — Прости! Это я спьяну, прости…
— Почему? Ты прав, он пользовался. И друзья его тоже. Яков говорил — для дела, чтобы результаты были, что одни тренировки ничего не решают, все куплено, и места дают тем, у кого есть связи.
— Да нахер тебе эти места были?
— Спортсмены получают много. Я хотел всем доказать, что не хуже их, что и у меня все будет! В академии разные учились, там была каста театральных, они к себе не допускали, даже в столовой сидели отдельно, точно знали, что отучатся и в хорошие места на работу попадут. А я ничего не знал. И отец все твердил, что хуже балета только манекенщик.
— Ну вот, значит, мы с тобой докатились до ручки.
Максим уже и не рад был, что начал этот разговор. То, что он узнавал, заставляло его сожалеть лишь об одном — слабо ударил, Якову шею не свернул. Мразь! Ну ладно взял парня в любовники, но продавать? Под дружков подсовывать? Вот же мразь пузатая.
— Выходит, да, докатились, — грустным эхом отозвался Сергей.
— Ну вот, отпраздновали называется! Начали за здравие — закончили за упокой. Забудь ты про все это. Нельзя так жить — думать и думать.
— Я правда боюсь, Максим, вот честно, проснусь ночью и на дверь смотрю, что сейчас ворвутся и потащат.
— И такое было?
Сергей только неопределенно мотнул головой, но Макс понял, аж зашипел от злости.
— Сука! Сука ебаная, почему я не убил его?
— Ты что говоришь! — Сергей схватил его за руки, успокаивая, и оба замолчали испуганные прикосновением. Пальцы их сплелись. — Ну его, не ругайся, я не буду больше вспоминать, ты прав. Не хочу! А ты не угрожай ему, он страшный человек. — И, совсем по-другому, прикрыв глаза длинными ресницами: — Макс… скажи… а позавчера в клубе после станка, когда я занимался, а ты смотрел… ты чего так долго в сортире делал? Дрочил?
Пришла очередь Лазарева отводить глаза. Он бы сказал! Обо всем сказал, что и по ночам, бывает, срывается передернуть, потому что крышу сносит и не вдохнуть, и трясет, и ломает от близости Сергея, и невозможно что-то сделать с этим. Сказал бы… но не так же прямо.
— Сереж, ну… да… тогда правда пошел, насмотрелся на тебя.
— А со мной, значит, не хочешь, — Сергей не отпускал руки Максима, — брезгуешь, что я с Яш… ну… и не только с ним…
— Да ты чего?! — Макс резко выдернул руки. — Не то совсем! — в голосе его звенела обида. — Да я тронуть тебя боялся, чтобы ты не подумал, что должен мне, что требую за помощь… Блядь… Я сам хотел, чтобы ты сам!
— А теперь? Чего ты хочешь?
— И теперь того же, — выдохнул Максим. — Хер ли мы разговоры разговариваем, пока совсем не протрезвели в позе лотоса. Уже ноги затекли, а давно бы…
И он схватил Сергея в охапку, притиснул к себе, повалился с ним вместе на матрас, нашел податливые губы Залесского, стал целовать, прикусывая. Стонал, прижимался, ощущая, как молниеносно, с болью встает член. Вздрогнул, когда Сергей коснулся его, освободил из одежды, обхватил рукой. Макс застонал в голос.
— Тише… тише ты…
— А-а-а-а-а, не могу… Давай разденемся… Я всего тебя хочу.
Они посрывали одежду и снова приникли друг к другу. Максим наконец мог трогать, гладить, сжимать совершенное тело. Тогда, в первый раз, он не понял еще, что Залесский позволяет, но сам не проявляет стремления. Он так был искушен и нежен в ласках, что Макс сорвался и кончил ему в ладонь. Куда уж позорнее…
— Прости!
Сергей только засмеялся и потянулся к Максу губами.
— Хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, поцелуй еще, я с ними ни с кем не целовался. Честно.
— Мне с тобой хорошо, Сережа… И никогда никто тебя не тронет насильно, даже я, клянусь… А Яшку я урою, посажу его.
— Да оставь ты… не вспоминай про него.
— Посажу урода… А-а-а-а-а… Сережа… блядь…
Макса трясло и выгибало, когда Сергей прокладывал губами дорожку по груди, через живот к паху, пальцы закололо мурашками, сознание помутилось, а горячие губы Залесского вобрали член Макса и язык заскользил по головке, играя с ней. Сколько это продолжалось? Максим перестал контролировать время. Так ему еще никто никогда не отсасывал. Он кончил снова и вырубился. Как будто в обморок съехал. Когда очнулся — понял, что продолжает обнимать Сергея, а тот спит, дышит ровно. Вот оно счастье!
Проснулся он оттого, что Сережи не было рядом. Обиделся, ушел! Но шум воды в душе успокоил — моется. Максу и самому бы не мешало, он поднялся со сбитых в ком простыней и пошел к Сергею. Тот встретил его как ни в чем не бывало, потянулся, обнял, прижался. Мокрый, скользкий от мыла.
— Вот дурной, чего ты ночью мыться пошел? — пробормотал Макс.
— Уже давно не ночь… Давай намылю…
Мылись долго, целовались под душем, и странно было, что ждали эти три месяца. Макс не мог понять, как это он был с кем-то другим, думая о Сереже, разве можно сравнивать, когда есть только одно совершенное воплощение? Теперь танец — недосягаемый, загадочный и неудержимый — можно было трогать, проводить пальцами по линиям плеч, бедер, по позвоночнику. Ласкать губами. Любоваться икрами и стопами. Уткнуться носом под мышку или в пах и ощутить запах разгоряченного тела, а не обнюхивать нестиранную майку.
Много чего можно было теперь, кроме одного — полноценного секса. Сергей тоже кончал от рук и губ Макса, удовольствие испытывал, судя по всему, не меньшее. В любви был искушен, как опытная валютная проститутка, но стоило Лазареву попытаться взять его по-настоящему — Сергей замирал. Не сопротивлялся, нет, и позволил бы, но выключался, как будто и не присутствовал и все происходило не с ним.
Макс доходил до черты и останавливался, понимая: что-то страшное и болезненное не отпускает Сергея, не дает довериться близости. Максим боялся спрашивать, чтобы не потерять то, что есть.
Ни в какую Гатчину они назавтра не поехали, более того, даже из комнаты не вышли. Оставались в постели, вернее, на полу, куда стащили и второй матрас. Продолжали ласкаться, но до настоящего так и не дошло. Максим смирился.
Тогда он был согласен на все. Лишь бы касаться, трогать, целовать, сплетать пальцы, слышать шепот и стоны, будоражащий чувственность смех.
Лишь бы быть вместе.
Прошла осень, наступила зима, работа у Манфея настолько захватила Залесского, что он готов был ночевать в репетиционном зале. Ставили новый спектакль в стиле модерн. Это было необычно, непривычно, невыполнимо, Фима требовал от танцовщиков другой архитектуры тела, гибкости, смелости, изломанности линий. Новые комбинации и поддержки, акробатика. Вот здесь-то и пригодился не состоявшийся спорт, Сергей при своем героическом телосложении и высоком росте легко мог сделать флик-фляк, был невероятно пластичен, выразителен. И то, что увидел в нем Максим, видел, конечно, и Манфей. Он стал ставить на Залесского, тот в одночасье вознесся на премьерский Олимп и достиг бы большего, если бы отвечал взаимностью на “интересные предложения”. Но ничто не могло заставить Сергея изменить Максу.
