Читаем без скачивания i b654e578be7da6c9 - Admin

   Но до первого Российского музея надо было еще дойти. А именно: вернуться по Миллионной назад на Дворцовую площадь, пройти мимо Адмиралтейства, перейти по мосту у Сенатской площади на Васильевский остров, а потом по набережной Большой Невы до Кунсткамеры. Не менее получаса ходьбы.

   Освободившись от неотложных дел, я почувствовал, что, кроме всего прочего, хочу есть. Почему-то раньше мысль о том, как я буду удовлетворять насущные физические потребности, мне в голову не пришла. Если поем здесь, то насыщусь ли вообще? Или это совершенно независимые функции, и спецкостюм меня кормит, поит и перерабатывает отходы организма? Если так, то голод здесь можно и перетерпеть. "Употреблять пищу - всего лишь привычка. Никому не нужная привычка", - уговаривал я себя. Но пустота в животе не соглашалась с аутотренингом. И чем больше я себя уговаривал, тем сильнее хотелось есть. Ох, уж это максимальное приближение к реальности! Могли бы обойтись и без воплощения некоторых не слишком удобных процессов в организме. Тут же отхожие места сплошь на улице, холодные. Горячей воды из крана нет. Водопровода вообще нет. Мыться из кувшина надо, ну, или в баню идти. Да, перспективка. Привычки цивилизованного человека здесь нужно запрятать подальше и не вспоминать о них подольше.

   О проблеме теплых туалетов можно будет подумать, когда приспичит. Сейчас же на повестке дня - еда. Нужно найти трактир. Или кабак. В общем, то место, где можно приобрести готовую пищу и тут же ее употребить. А музей подождет. Он долго ждать может, никуда не денется.

   Судя по всему, в Петербурге девятнадцатого века была напряженка с заведениями общественного питания - пока я шел до Дворцовой площади, ни одно на глаза не попалось. Не то, что в моем времени, где всякие забегаловки быстрого питания торчат на каждом шагу, зазывая доверчивых голодных покупателей и предлагая им пищу, зачастую, сомнительного качества. Или это район неподходящий? Центр, так сказать, рядом с дворцом, где император живет. Ладно бы он только жил там, так он еще и гуляет. А на всякий пьяный сброд царю глядеть не уместно. Ничего не должно огорчать взора государя, заботящегося о благе страны и народа. Вот ближе к окраинам, там всяких заведений может быть достаточно - для простого люда. Придется поближе к злачным местам пробираться: на Сенную, например. Там кабаки в каждом доме были, покуда их все не снесли.

   Я свернул на Гороховую и пошел в сторону Садовой улицы. Действительно, чем дальше уходил от Зимнего, тем больше становилось разнообразных лавок и магазинчиков. Стали попадаться и питейные заведения "под орлом". Обычно в полуподвалах, напоминая наши забегаловки, в которых вечно тусуются алкаши бомжеватого вида. Здесь, конечно, бомжей не было. Вместо них были оборванные нищие и калеки. Пробираться между ними, чтобы хватить рюмку водки на голодный желудок, мне совершенно не хотелось. Поэтому я весьма обрадовался, когда углядел достаточно приличный трактир.

   У входа меня встретил человек и без лишних вопросов проводил за перегородку. Туда, куда вход низшему сословию был закрыт.

   - В кабинет желаете, или в общую залу?

   - Пожалуй, в кабинет, - ответил я. - И принесите там чего-нибудь поесть.

   Я неопределенно покрутил пальцами, а половой с укоризной посмотрел на меня. Дескать, зачем напоминания, всё будет по высшему разряду. Так и было. Еды мне принесли столько, что хватило бы минимум на пятерых здоровых мужиков и еще б осталось. С голодухи я набил живот первым же блюдом - стерляжьей ухой - и следующие кушанья в меня лезли со скрипом. Пришлось даже выходить из-за стола пару раз, чтобы поразмяться на морозце.

   Просидел я в трактире довольно долго, пытаясь растянуть удовольствие. И у меня это даже получилось. Я неторопливо жевал, глотал, запивал, иногда поглядывая в зал сквозь приоткрытую дверцу кабинета. На улице совсем стемнело, зажглись редкие фонари. Спешить не хотелось, да и некуда было. Основные дела намечены на завтра-послезавтра. Двенадцатое было последним относительно спокойным днем перед выступлением.

   Подумав о грядущем восстании, я плавно перешел к делам, которые всё собирался, но так и не сделал. А именно - к просмотру всяких бумаг и вещей, которые при мне оказались.

   Бумаги, на мой взгляд, не представляли ничего интересного. Какие-то письма от неизвестных мне лиц другим неизвестным лицам, в которых упоминалось мое имя в самых хвалебных выражениях. Официальные документы с печатями и орлами, должные, скорей всего, удостоверять мою личность, звание и общественную категорию, в которые я не стал вникать. Непонятная металлическая коробочка, в форме медальона, которую я попытался открыть, но не сумел.

   Я взял нож со стола и попробовал поддеть крышку. Безрезультатно. Тут квалифицированный слесарь нужен. Потряс коробочку - внутри ничего не гремело, но, судя по весу, что-то там всё же находилось. Какой-нибудь локон любимой девушки или такая же дребедень в этом роде. Насущной потребности открывать коробочку прямо сейчас я не видел. Какой смысл отвлекаться на всякую ерунду? Излишним любопытством я не страдал. Если вещь нужная, она пригодится. А если так, для антуража, то и думать о ней нет смысла.

   То, что имя в документах совпадало с моим, добавляло уверенности. Кроме прочего, я оказался помещиком средней руки, владеющим тысячью душ "мужескаго пола" где-то в Саратовской губернии, а также поручиком, вышедшим в отставку в двадцатом году вследствие последствий ранения. Надо понимать, что ранили меня во время Отечественной войны 1812 года. И сейчас мне по документам около тридцати, что немногим старше реального возраста. Оказывается, про поручика я Оболенскому не соврал: наверно, когда в первый раз смотрел документы, случайно отложилось в памяти.

   В общем, человек я почтенный, даже при деньгах, что имеет свои преимущества. Конечно, работы у меня нет, да какой помещик ее ищет? Только отдельные радикалы, вроде Рылеева. Да и не до работы будет в ближайшие дни.

   Кинув в рот напоследок пару соленых орешков и глотнув теплого сбитня, я подозвал полового и расплатился. Судя по ценам, денег оставалось еще достаточно, чтобы с относительным комфортом прожить не меньше месяца.

   Пора было искать пристанище на ночь. Лучшего места, чем гостиница "Неаполь", где проживал Каховский, найти было решительно невозможно. Если случайно столкнуться с ним в коридоре, намекнуть на давнее знакомство с Оболенским, высказать мысли в поддержку переворота, то вполне можно будет ожидать определенных последствий. А именно, что Каховский непременно сведет меня со всей их группой заговорщиков. Это будет официальным признанием моего статуса. Не понадобится более сочинять сказки про Оболенского. С самим же князем на эту тему вообще говорить не надо. А то как не вспомнит - объяснениями не отделаешься, еще на дуэль вызовет. Ну, и пристрелит. Он стрелять мастер, не то, что я. Сроду кремневых пистолетов в руках не держал.

   Я вышел из трактира, вернулся по Гороховой до Большой Мещанской улицы и уже по ней почти до самого конца - до пересечения с Вознесенским проспектом.

   "Неаполь" впечатлял роскошью. Я потоптался внизу, выискивая причины - почему бы мне было там опасно появляться, не нашел и с легким сердцем отправился к стойке с ключами. Отрекомендовался без затей, даже не задумываясь, что такое говорю, и побрел на этаж.

   Тут-то и столкнулся с Петром Каховским. Не узнать его было не возможно - уж слишком он был похож на свой портрет.

   - Пётр?! - удивленно воскликнул я.

   Каховский удивленно взглянул, буркнул: "Не припомню" и хотел пройти мимо. Но я его удержал.

   - Мне вас рекомендовал Оболенский, Евгений Петрович. По известному делу.

   - Меня? Вам?!

   - Именно. Как человека, который знает достаточно для того, чтобы убедиться в моей привязанности идеалам свободы.

   - Пойдемте... Э-э-э...

   - Константин Владимирович Шумов. Поручик в отставке.

   Каховский оказался, что называется, своим парнем. Мы быстро перешли на "ты", и Пётр стал называть меня братом. Видимо, имея в виду общность взглядов. Я отпускал фривольные шуточки, поддевал и царя, и междуцарствие, и генерал-губернатора. В общем, вел себя совершенно разнузданно, что и нравилось Петру.

   - Да ты, брат, шалишь! - Каховский грозил мне пальцем и добавлял каждый раз длинную фразу по-французски. Которую, впрочем, я прекрасно понимал.

   Еще при первых разговорах я заметил некую странность. На каком бы языке со мной не говорили, я всё равно понимал. При этом я осознавал, что говорят со мной, скажем, по-французски, но слышал всё равно русскую речь. Должно быть, программа по активации памяти, кроме основной функции, научила еще и восприятию языков.

   Штука удобная. Но отвечал я собеседникам всё равно по-русски! От этого они сразу же сбивались и некоторое время не могли собраться с мыслями. Потом, конечно, выправлялись, удивлялись моему странному поведению, но выводы держали при себе. Мало ли по какой такой причине человек не хочет по-французски говорить. Тем не менее, все оказывались вежливыми и продолжали разговор со мной уже на родном языке.