Читаем без скачивания Пираты в далёких морях - Виктория Токарева

А ведь правда, понял я про себя. Я дурак. Дурак, как всякая биологическая особь, бывает разных родов и видов. Есть дураки умные, как Тамара, есть — торжественные. А я — набитый дурак. В тех дураках есть хоть какой-то смысл. Во мне — никакого.

Зерно, брошенное в землю, прорастёт ростком только весной, когда земля вспахана и ждёт этого зёрна. Я же, как полоумный пахарь, бросаю свои зёрна либо в сугробы, либо на асфальт. Мои зёрна гибнут и никогда не возвращаются мне хлебом. Книги, которые я перевожу, идут в другие страны. Женщина, которую я люблю, каждый день уходит в свою жизнь. Я как бассейн на Кропоткинской, который обогревает вселенную. А если этот бассейн вдруг закрыть, а воду выпустить, — вселенная и не заметит. Её климат не изменится.

Невозможно, да и не надо обогревать вселенную. Надо обогреть одного человека, которому нужно это тепло. Но такого человека у меня нет.

Судьба — это характер. А мой характер изменить невозможно, потому что это и есть мой типоразмер.

Каков же выход?

Можно отнестись к проблеме спортивно: делать утреннюю гимнастику, переходить к водным процедурам, совершать перед сном длительные прогулки, дышать по системе йогов, голодать раз в неделю. Но для того, чтобы так жить, надо очень сильно любить себя. Мне это скучно.

Я вспомнил про цианистый калий. Я так и не вернул его Гарику, и он остался лежать у меня в нижнем ящике письменного стола.

Я высыпал несколько кристалликов на ладонь, хотел опрокинуть в рот, но все моё существо сказало: «нет». Тогда я пошёл на кухню, отрезал кусок хлеба, помазал яблочным джемом, потряс сверху цианистым калием и начал есть. Я ел стоя, и прислушивался к себе, и машинально искал синоним к слову «типоразмер». «Модель», — нашёл я. Теперь можно умереть спокойно.

В дверь позвонили. Я доел до конца свой бутерброд, отряхнул руки и прислушался к себе. Во мне все было по-прежнему. Может быть, этот цианистый калий слишком долго валялся на складах. У него окончился срок годности, и он утратил свои первоначальные свойства.

Я пошёл в прихожую и открыл дверь. На пороге стоял Гари к.

— Ты за цианистым калием? — спросил я. — У меня его нет.

— А куда ты его дел? — поинтересовался Гарик.

— Съел.

— Черт с ним, с калием. Я тебе письмо принёс. Переведёшь?

Мы прошли в комнату. Гарик увидел штурвал за окном.

— Это что, колесо от прялки?

Я не стал объяснять. Во мне что-то происходило, будто взбегали пузырьки с шампанским. Я испугался и, чтобы отвлечься, развернул письмо.

Частный детектив из Англии советовал Гарику браться только за такие дела, которые совпадают с его нравственными принципами. Чтобы не было противоречий между поступками и убеждениями.

— А зачем это тебе? — спросил я. — Ты хочешь сделать кому-нибудь услугу?

— Если не передумаю, — сказал Гарик.

— Не передумаешь.

— Почему это? — обиделся Гарик.

— Потому что ты любишь материальные блага. Тебе нравится иметь все.

— Иметь все и не иметь ничего — одно и то же, — с убеждённостью сказал Гарик.

— Возможно, — согласился я. — Но лучше это утверждать, когда имеешь все. Иначе это выглядит, как платформа неудачника.

— Иметь все нужно только для того, чтобы плюнуть на это «все» и выйти на новый виток.

— А что на новом витке? Как там живут?

— Как ты…

— То есть…

— Любовь. В широком смысле слова: все отдавать ближнему и ничего не просить взамен. Такие люди редкость. Но они всегда были. И есть.

— Предположим, что я на новом витке человеческого сознания. Но мне-то от этого что? Какая польза?

— Ты долго будешь жить. Таких, как ты, природа долго держит на земле.

Я закрыл глаза. Во мне с каждой минутой нарастала какая-то общая разряженность, будто меня с большой глубины поднимали на поверхность.

— Кто знает, — тихо сказал я. — Если меня проверить по машине, может, я по призванию пират в далёких морях.

Может, моя стихия отбирать. А не отдают — убивать.

— Но ведь и пирата могут убить.

— Могут. Но когда он живёт — он живёт.

— Неизвестно, о чем думает пират, когда он остаётся один.

Гарик подошёл к телефону и набрал номер.

— Скажи моей жене, что я у тебя, — торопливо зашептал он и протянул мне трубку. Для того, чтобы её взять, я должен был подняться с кресла.

— Я не могу встать, — сказал я.

Гарик не стал спрашивать: «Почему?» Он поднёс телефон, насколько хватило шнура, и поставил его возле меня на пол.

— Гарик у меня, — сказал я, не поздоровавшись.

— Скажи, что я скоро вернусь, — прошептал Гарик.

— Он скоро вернётся, — повторил я.

Жена Гарика прислушивалась, как бы определяя процент правды в моем голосе.

Гарик взял у меня трубку и повторил жене все то же самое. Привычка врать и выкручиваться превратилась у него в безусловный рефлекс. Так же как у меня — ждать. И когда Гарик говорил правду, то вроде тоже врал. Он положил трубку и вздохнул с облегчением, будто удачно проскочил сквозь опасность.

— Ну ладно, я пойду, — задумчиво предположил он и действительно ушёл.

Я с трудом добрался до постели и лёг прямо в пальто. Боль во мне росла, набирала силу, и грозила сделаться непереносимой.

Я стал искать позу, чтобы приспособиться к боли. Потом лёг на пол и принялся кататься.

Сколько прошло времени, я не помню. Но вдруг в какую-то минуту мне стало все все равно. Я понял, что умираю. Но и это мне тоже было все равно.

Человек не может смириться с мыслью о смерти, и поэтому мудрая природа опускает на него безразличие. Как самозащиту.

В литературе я читал, что перед смертью человек мысленным взором обегает свою жизнь. Я её позабыл. Мне казалось, будто я плыву в океане на узком деревянном плоту. Мой плот чуть покачивается на волнах. Его все дальше относит от берега.

Я открыл глаза и увидел посреди комнаты Киру. Я не удивился, как она здесь возникла. Мне было все равно. Но я не хотел, чтобы она видела, как я умираю. Собаки, кстати, тоже предпочитают делать это без свидетелей.

Я усилием воли сосредоточил в себе память. Я как бы привстал с плота. Спросил:

— Как ты вошла?

— Не заперто было, — ответила Кира. — А ты почему на полу?

— Умираю, — сказал я отчуждённо, будто речь шла о ком-то постороннем.

— А я замуж выхожу, — сообщила Кира и села возле меня на пол. — Ты рад?

— Да.

— Или нет?

Я устал неимоверно, мне хотелось снова опуститься на свой плот. Но я сосредоточился и сказал:

— Я рад за тебя. Ты молодец.

— Это ты молодец. Ты возвёл меня в ранг королевы, и я сама стала иначе к себе относиться. А ведь другие относятся к человеку так, как он сам к себе относится. Правда?

Я закрыл глаза, и мой плот стал съезжать с волны, как с горы. Он все съезжал и съезжал… Но что-то держало меня, будто за волосы. Вопрос Киры. Она что-то спрашивала, и я не мог выпасть из времени, пока не отвечу на её вопрос.

— Поэтому я и не работаю, — проговорила Кира откуда-то издалека. — Королевы ведь не работают?

— Не работают, — повторил я последние услышанные слова.

— Или что-то делают? — усомнилась Кира.

— Что-то делают, — повторил я.

Кира могла разозлиться и сказать, что разговаривает сама с собой, но мне было все равно.

— Что с тобой? — заметила Кира.

— Умираю…

— Да брось ты…

— Налей мне в ванну горячую воду, — попросил я, чтобы отослать её от себя.

Она побежала в ванную и запела. Я слышал плеск воды и её голос.

Потом она вошла и спросила:

— Тебе как лучше, чтобы я ушла или осталась?

Мне хотелось, чтобы она ушла, но сказать это было невежливо.

— Как хочешь…

— Тогда я пойду.

Кира хлопнула дверью и побежала вниз по лестнице. Я лежал и какое-то время слышал её шаги. Слабая тень сожаления качнулась во мне, оттягивая меня от равнодушия.

Я закрыл глаза. Меня снова потянуло в глубину океана, но я снова не мог в него погрузиться. Мне опять что-то мешало. Телефон. Он звонил беспрестанно, как будто испортился контакт.

Я" протянул руку, нащупал телефон и взял трубку Я поднёс её к уху и услышал голос Тамары. Мы жили в одном подъезде, и Тамарин голос звучал так громко, как будто она стояла здесь же и кричала мне в ухо. Она кричала, чтобы я повёз её завтра по всем фирменным магазинам: «Ванда», «Власта», «Лейпциг» и «Ядран».

Солёная волна накрыла меня с головой. Я выплюнул воду и сказал:

— Но ведь «Лейпциг» и «Власта» через дорогу.

— Ага… — заорала Тамара, будто я подкинул сухой хворост в её костёр. — «Ванда» — в центре. А «Ядран» — на выезде из Москвы. На полпути к Ленинграду.

Тамара молчала. Ждала. Я должен был ей что-то ответить.

— Ладно, — ответил я. — Если не умру…

Я положил трубку. Отдыхал. Боль куда-то ушла. Я ощущал её как воспоминание о боли.

Может быть, цианистый калий в сочетании с яблочным джемом даёт какое-то нейтральное соединение. А скорее всего Гарика просто надули. Система «Я — тебе, ты — мне» оказалась ненадёжной.