Почти прямо подо мной вилась и уходила в густую чащу леса тропинка. Зима сорвала листву со всех деревьев, кроме сосен, и в это время года отсюда хорошо был виден лагерь кочевников около озера Цер. Сейчас их кибитки были где-то далеко на востоке, подальше от войны. Но местные жители говорили, что они, без сомнения, вернутся к весне. Вдали от их лагеря я мог видеть то место, где на пересечении нескольких дорог остановилась моя армия. Прямо в центре долины лежала деревня Баровия, разрезанная на две одинаковые половины Свалической дорогой. Деревья вокруг деревни вырубили, освободив землю под поля и пастбища. Сейчас мне трудно было судить, но, похоже, земля достаточно богата, чтобы сделать наше существование вполне сносным.
Днями раньше, когда мое войско двигалось по стране, ее жители не произвели на меня особого впечатления. Смуглые и коренастые, либо замкнутые в себе, либо подобострастные, непременно готовые услужить. Однако не их вина, что один правитель сменялся другим, и они не представляли, как себя вести. Мой предшественник был суров и жесток, но лучше уж иметь дело с дьяволом, чем с тем, которого не знаешь, – так однажды передал мне их слова Алек. Меня это не трогало, пусть думают, что хотят, лишь бы исправно собирали налоги и сдавали их в государственную казну.
Слева от меня на остроконечной вершине горы стоял замок, но с моста его не было видно из-за нагромождения камней. Я чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности, когда сбоку появился Алек Гуилем. Я не слышал его шагов из-за водопадов. – Завтрак готов, мой господин, – объявил он громким голосом, стараясь перекричать рев воды.
Я ел вместе со всеми, но молча, теша себя напрасными надеждами, что преступник как-нибудь выдаст себя. Лео Дилисния и Илья Бучвольд пришли в себя и принялись подшучивать друг над другом, вспоминая вчерашнюю пирушку. Рейнхольд слушал своего хвастливого братишку с потрясающим терпением, но Айван Бучвольд едва ли прислушивался к их разговору, и мысли его явно витали где-то далеко.
– В своих мыслях ты не с нами, Айван, – сказал я.
Он вздрогнул и сощурился, слабо улыбнувшись.
– Да, мой господин.
– Возможно, если ты поделишься ими с нами, они перестанут так тебя расстраивать.
– Вам будет неинтересно, господин Страд.
– Я сам решу, интересно мне или нет.
Рейнхольд уже приготовился вмешаться, но я не спускал глаз с его шурина.
– Я жду, Айван.
Он застенчиво улыбнулся.
– Я думаю только о своей бедной жене, Гертруде. Близится ее время, а я давно не получал от нее известий.
– Ее время?
«Может, она неизлечимо больна?» – подумал я.
Тут заговорил Рейнхольд.
– Он надеется, что ребенок, которого он сделал моей сестре в прошлый раз, будет мальчиком, мой господин, как будто ему недостаточно двух прелестных дочурок.
Семейные проблемы. Айван прав: я не питал ни малейшего интереса к таким вещам, и они все это знали. Но мне хотелось обсудить еще кое-что, и я перешел прямо к делу.
– Если родится мальчик, то ты, вероятно, получишь дополнительную часть имения твоего тестя?
– Да, мой господин. Но сейчас это не имеет значения. Моя жена…
И он начал разглагольствовать о достоинствах своей дорогой Гертруды и о своем беспокойстве за ее драгоценное здоровье. Я быстро потерял нить разговора. После всех почестей и львиной доли награбленного, полученных в последнем походе, его равнодушие к имению Дилисния казалось неподдельным. Другое дело Рейнхольд, старший в семье и глава клана в течение двух лет. В войну он добился всего, чего хотел. Дилисния были не маленькой семьей, они имели двух сынов и двух дочерей, не говоря уже о многочисленных отпрысках, которых нужно было ставить на ноги, родне со стороны мужей и жен, бедных родственниках, слугах и рабах. Среди них только Лео еще не женился и, возможно, сделал правильный выбор. Он был самым младшим, и ему принадлежала самая малая доля семейного богатства.
Рейнхольд опять завладел моими мыслями. В случае моей смерти правление естественно перейдет к нему как старшему офицеру. Щедрая награда для человека, обладай он смелостью бороться за нее. За исключением Гунтера и Алека, все остальные были соединены кровными или брачными узами. Дилисния служили фон Заровичам веками, но и прежде не обходилось без предательств и по менее серьезным причинам.
Лицо Рейнхольда перекосило от какой-то внутренней муки. Не съев и половины, он передал свою тарелку слуге и поднялся, схватившись за живот. Несварение желудка, а не угрызения совести, хотя вряд ли я мог рассчитывать, что Баал'Верзи имеют такое уязвимое место, как чувство стыда.
В лагере предатель. Слова Алека испортили мой собственный завтрак.
Я, как и Рейнхольд, отдал свою тарелку и поднялся, махнув остальным рукой, чтобы не вставали.
Рейнхольд отошел в сторону на какое-то расстояние. Я последовал за ним, оставив телохранителей сзади. Умышленно.
– Ищешь уединения, Рейнхольд?
– Я думал, прогулка облегчит боль.
– Тебе надо повидать леди Илону.
– У нее и так есть, чем заняться. И потом, что такое колики в животе старого вояки по сравнению со смертельно ранеными, которым действительно нужна ее помощь. – Он засунул руку под плащ, но достал всего лишь маленькую фляжку. Он вытащил пробку и хорошенько приложился к горлышку.
– Лекарство, – произнес он, скривившись. – Настойка из мяты и фенхеля. Остужает огонь.
Мы отошли от моста, он замедлил шаг и ткнул пальцем в воздух.
– Вон, гляди, башня там, за горой.
Я посмотрел в ту сторону. На фоне пасмурного зимнего неба сверкала белизной одна из внешних стен замка.
– Ты будешь там жить?
– Зависит от того, в каком состоянии находится замок. Старый Дориан пользовался дурной славой. Замок может оказаться развалиной, которую и трофеем-то нельзя будет назвать.
– Верно. Но он дурак, что покинул эти стены. Он должен был дождаться, когда мы подойдем вплотную и устроим осаду. Один хороший снегопад так высоко в горах, и половина из нас умерла бы от холода, а другая половина – от болезней.
– На чьей ты стороне, Рейнхольд?
– На вашей, мой господин, но я не могу не замечать очевидных тактических ошибок, независимо от того, кто их совершает. Смотрите, на этом месте он мог бы держать нас неделями. Он мог бы расставить лучников на скалах и перестрелять нас, когда мы переходили бы через ров, или сбросить вниз валуны и завалить дорогу. Я удивляюсь, каким же идиотом надо быть, чтобы не воспользоваться всеми этими преимуществами.
– Радуйся, что он не сделал этого.
– Что? Ах, да, конечно.
Не то чтобы в словах Рейнхольда не было и крупицы здравого смысла. Сам я думал, что Дориан не случайно хотел сразиться в открытую, вместе того, чтобы прятаться в стенах замка, как крыса в норе. Осаду можно пережить, если есть надежда на подкрепление и атаку противника с тыла. Дориан был один и знал это. Ему не приходилось полагаться ни на какую помощь и поддержку после всех его опустошительных налетов на другие земли. Никто бы и палец о палец не ударил, чтобы спасти его. Он знал, что обречен. Да, лучше умереть на поле брани, чем плавать в собственном поту, ожидая мучительной голодной смерти. Вышагивая длинными ногами, к нам приближался Алек, держа одну руку на рукоятке меча. Он не выглядел счастливым, очевидно, считая, что я слишком рискую, но сказал только, что пора идти дальше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
