Читаем без скачивания Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

Целый день мы лежали с открытыми глазами, стараясь не заснуть. Ночью Туров помог нам спуститься. Мы облегчились в кустах и вскарабкались обратно наверх. Нас сморил сон. Через три дня пришло известие, что нас ждет Спрысёва. Отец проводил меня с матерью к ней, а сам вернулся в гетто.

Спрысёва была полькой, вышедшей за украинца. Она рассказывала, что муж пил и из-за любого пустяка ее колотил, пока при русских не пропал бесследно. С тех пор у нее не было мужчины, «чтоб о ней заботился». Жила она у матери, а у себя прятала евреев. (У Турова мы пережидали, пока уйдут предыдущие евреи.)

Домик у Спрысёвой был двухэтажный. Его окружал деревянный забор, вдоль которого, со стороны улицы, тянулись клумбы — в эту пору года без цветов. На втором этаже была маленькая комнатка с красным полом. Там стояла кровать и тумбочка. Напротив кровати, на стене с окном, висела картина, изображающая Христа в белой рубахе и терновом венце. На лице у него была светлая мягкая щетина. (Такая же, как у отца.) Христос смотрел вверх с горькой улыбкой, и из глаза текла слеза. Руки он держал перед собой, воздетые для молитвы, а между ними было сердце, которое вышло у него из груди. Из комнатки дверь вела в мансарду. Там лежал прикрытый одеялом тюфяк, а на нем красные подушки с вылезающим пером. Рядом стояло накрытое доской ведро, кувшин с питьевой водой и ковшик — зачерпывать воду. Вечером Спрысёва выливала ведро и набирала в кувшин воды из колодца. Приносила она и хлеб. Разговаривая с матерью, закатывала глаза.

— Кусочек бы лука, — просила мать. — У меня зубы шатаются.

— Лука? — удивилась хозяйка.

— И какое-нибудь одеяло, холодно.

— Одеяло? — Она поджала губы и усмехнулась: — У вас был сенбернар?

— Да, — обрадовалась мать.

— Ох, видать, и жрала такая псина!

Спрысёву нашел дед, но платил ей Куба, который прятался с Нюсей. Иногда мы получали от нее записки; мать внимательно их читала.

— Куба — простой малый, — говорила она. — До войны дочка Манделей на него даже бы не взглянула. А теперь мы обязаны ему жизнью.

Матери постоянно было холодно, особенно мерзли руки и ноги. Днем она протягивала мне руки, чтобы я их растирал. Белые косточки на пальцах постепенно розовели. Ночью я грел ее ступни.

— У тебя всегда теплые руки, — с удивлением говорила она.

— Я не мерзну.

Гетто закрыли. Несколько сотен евреев разместили в казармах, где когда-то стояла польская армия. Остальных вывезли в лагерь. Дед и отец уцелели. Ничего хорошего от будущего они не ждали, но думали, что успеют убежать, прежде чем ликвидируют казармы.

У матери разболелись зубы, и она беспрерывно стонала. Лицо распухло, из глаз текли слезы. Спрысёва сказала об этом Янкиному отцу, а тот сообщил деду. Ночью дед повел мать в казармы.

В бараках было темно. Отец ждал в коридоре у двери зубного врача. Они с матерью обнялись и заплакали. Дед оттащил мать и впихнул внутрь. Зубной врач зажег фонарик.

— Сядьте на стул, — сказал он. Мужчины на нарах молча на нее смотрели. — Который болит?

— Один из этих, — показала она пальцем. — Я вырву все с этой стороны.

— Хорошо.

— Вы понимаете. Обезболивать мне нечем.

Фонарик он протянул деду, чтобы освободить руки.

За последние месяцы мы сильно исхудали. Там, где кожа прилегала к костям, как будто сгустились тени. Глаза смотрели в одну точку. Особенно истончились и почернели — от голода, отсутствия работы и мыла — руки. Кисти стали похожи на бурых пауков, в любую минуту готовых убежать.

Холодной осенней ночью пришел из казарм дед и условным стуком постучался в дверь внизу. Мать сбежала по лестнице и впустила его. Мы поднялись в мансарду, где не было окон и можно было спокойно зажечь карбидную лампу. Сидели в пальто и шарфах. Дед принес булку с маслом, завернутую в газету, и кофе с молоком и сахаром в бутылке из-под водки. (Мать не раз говорила, что хотела бы перед смертью съесть булку с маслом и выпить кофе.) Дедушка сказал, что у отца дела плохи. Даже если б врачи в казармах могли оперировать, при пневмотораксе это было бессмысленно. Слишком поздно. Голод. О лекарствах нечего и мечтать.

Мать стала умолять деда, чтобы он привел отца к нам. Оба сидели в тени, и я видел только их колени.

— Приведите его, папа.

— Выбей это у себя из головы.

Лицо матери высунулось из темноты.

— Выйдем на улицу! — крикнула она.

— С ума сошла?! — испугался дед. — Спрысёва его не возьмет.

— Вы с ней договоритесь.

— А что ты сделаешь, если он умрет?

Мать отшатнулась в тень. Теперь дедушка придвинулся к лампе. Распахнул пальто, размотал шарф и, расстегнув пуговичку на воротнике, снял с шеи два полотняных мешочка, стянутых тесемками. Один он отдал матери, а второй оставил в руке. Расслабил тесемку и вынул изнутри пакетик из вощеной бумаги. Поднес его поближе к свету. От чада карбида свербело в носу. В пакетике был мелкий порошок, похожий на сахарную пудру.

— Морфий. Сразу теряешь сознание. Проглотить нужно все, чтобы не проснуться.

Мамино лицо прояснилось. Откинув волосы, она через голову надела мешочек на шею и засунула под блузку. Прижавшись к деду, поцеловала рукав его пальто.

Дед вытер глаза и влажным пальцем задрал мне подбородок.

— Нельзя ни нюхать, ни лизать языком, — сказал он.

— Это больно? — спросил я.

— Нет. — Он повесил мешочек мне на шею.

С тех пор я постоянно проверял, на месте ли он. Потерять его я не мог, но боялся, что он исчезнет.

Отец пришел ночью. Измученный дорогой. Мать помогла ему подняться наверх. В мансарде он лег на тюфяк. Тяжело дышал. Она раздевала его по частям и мыла мокрым полотенцем — по очереди руки, грудь, живот, ноги. То, что помыла, укутывала одеялом. Отец был очень длинный и худой. Светловолосая голова откинута назад. Глаза полузакрыты. Мать опустилась на колени и, просунув руку ему под голову, осторожно ее приподняла. Он открыл глаза. Она поднесла к его губам кружку с молоком.

— Молоко? — удивился отец.

— Спрысёва принесла немножко.

— А он? — Отец взглядом указал на меня.

— Он уже пил.

Днем мать сидела около отца и смотрела, как он рисует. Конская морда с бешеными глазами. Несколько штрихов карандашом. Грива, удила, лошадиный круп, седло, нога рыцаря в железном наколеннике. Потом он начинал в другом месте. Меч, наручень на запястье и рука до плеча. Рисовал он быстро. Копье, крылья за спиной[11]. Копыта, летящие в галопе.

— Гусар! Я бы так не сумела, — рассмеялась мать. Отец повернул тетрадь в мою сторону. Я подтянулся на тюфяке, чтобы лучше видеть.

— Не приближайся! — сказал отец и попросил маму передать мне тетрадь.

С тех пор как я в последний раз видел его у Турова, он очень изменился. Лицо желтое. Лоб и щеки в морщинах. Он лежал на спине, укрытый одеялом и курткой, раскинув руки. Когда его начинал бить кашель, он садился, брал подушку и прижимался к ней лицом. Весь дрожал и дергался. Пальцы вцеплялись в подушку. Над подушкой тряслись влажные волосы. Кашель вырывался как будто прямиком из грудной клетки, и его звуки напоминали удары молотка. Отец задыхался и хрипел. Наконец он откладывал подушку и сплевывал в баночку. Закрывал ее листком бумаги и ставил около себя на пол. Падал на тюфяк; по его лицу крупными каплями стекал пот. Наполнившиеся баночки мать выливала в ведро, проверив, нет ли в них крови.

Один раз, когда отец начал кашлять, пришла Спрысёва. Постояла не шевелясь у открытой двери в мансарду. Потом перекрестилась и принесла снизу одеяло.

— Пан Мандель не говорил, что муж такой больной, — шепнула она матери.

Лицо матери искривилось в улыбке.

— Он поправляется, — сказала она.

Под утро меня разбудил мамин плач. По краям бумажной шторы просачивался свет. Окно было похоже на вторую картину на стене. Я встал с кровати и на цыпочках подошел к двери в мансарду. Мать была там. Она умоляла отца не уходить. Не хотела оставаться одна. Бог еще раз смилуется. Отец говорил, что она не имеет права губить жизнь — свою и ребенка.

— Смирись с тем, что я умираю. Что ты сделаешь с моим телом? Я должен вернуться в казарму.

— Нет, пожалуйста, нет!

— Прости меня. Папа вам поможет.

Он умолк. Отдыхал. Мать перестала плакать и лежала тихо, положив руку ему на грудь. Отец со свистом втягивал воздух. Потом начал стонать сквозь сон. Тогда мать сползла с матраса и, встав на колени, стала молиться.

Ночью пришел дед. Дверь внизу открылась и закрылась. По лестнице затопали дедовы башмаки и босые ноги матери. Мы сидели в потемках, потому что лампа душила отца и у него начинался кашель. Голоса доносились с разных сторон.

— Спрысёва вас выгоняет.

— Андю с ребенком тоже?

— Да.