Читаем без скачивания Ниже – только вверх. Книга 5. Аннигиляция - Сергей Журавлев

– Твою мать! – орал швед на чистом русском. Видимо, еще с Полтавы в его кровь закрались русские гены. И чем больше он упражнялся, тем сильнее это бесило Савелия. А когда Андерсен достиг уровня, которому позавидовали бы авторы книги «Крепкое русское слово», а Петр Великий, слывший непревзойденным матерщинником, снял бы шляпу, – Савелий взорвался и обложил шведа во столько этажей, что тот замолк, выпучив и без того крупные глаза…

Морское чудовище било хвостом, а его окровавленную морду прижимало к палубе тело Каталины, пронзенное зазубренным носом марлина в области сердца.

Тем временем крен заметно поубавился, а еще через десяток минут сверху послышались крики капитана и удары ногой о палубу. Помощник, понимая позывной, разгерметизировал трюм, и все покинули убежище.

Ни Кости, ни Каталины, ни рыб на палубе не было. Стул исчез вместе с кормовым бортом.

Израненный кораблик вернулся в порт. Остаток вечера и весь следующий день европейцами занимались медики, следователи и представители страховых компаний. Измученный допросами, Савелий набрался так, что не заметил, как Андерсен, поработав с его захмелевшим мозгом, превратил русского генерала в послушную марионетку.

Когда утром, слегка покачиваясь, Удодов вышел на палубу, вся команда военного корабля под командованием Пабло Родригеса и швед стояли у спущенного российского триколора с непокрытыми головами. Савелий присоединился к траурной церемонии. Родригес произнес короткую речь о том, что русский генерал, так много сделавший для социалистической Кубы, погиб, как настоящий солдат, спасая женщину.

Забрав человеческую жизнь, пусть даже ненароком, и не раскаявшись – навек потеряешь способность к состраданию

Мальчик Витя родился в городе Петрозаводске. Он был третьим ребенком в семье и в отличие от старшего брата и сестры был хилым. Холодный, влажный климат Карелии мог сделать из него астматика, а посему мать искала выход из создавшейся ситуации. И нашла. По совету врачей семья, состоящая из шести человек, переехала в среднюю полосу СССР, на Могилевщину, продав свой дом на севере. Могилев, как и Петрозаводск, был городом областного значения, а главное, климат здесь оказался гораздо комфортнее.

Дом, в котором поселилась семья, стоял на окраине города, у самой железной дороги. И если шум от беспрерывно идущих поездов докучал взрослым, то на младшенького действовал как успокоительное. Монотонные звуки и легкое подрагивание кровати быстро убаюкивали часто просыпающегося и бьющегося в кашле мальчика. Через полгода Вите стало намного легче, можно сказать, он почти перестал кашлять. А через год выздоровел вовсе, избавившись от каких-либо симптомов астмы.

Присматривала за дитем бабка, родная тетка матери. Она нигде никогда не работала, так как с детства страдала слабоумием. Мысль о том, что Витюша тяжело болен, глубоко засела в ее больном мозгу и посему на улицу ни ногой. Бабка лишь изредка выводила его на крылечко посидеть и подышать свежим воздухом. Глупой старухе и в голову не приходило, что мальчишка перерос свою болезнь. Находясь под пристальным вниманием домомучительницы, мальчик часами глядел в окно, наблюдая за играющими ребятами. Как он завидовал своему старшему брату и сестре, гоняющим шайбу по утоптанному снегу, срывающимся с холма на лыжах и мчащимся к железнодорожной насыпи, взлетающим под небеса на качелях…

Любая его попытка улизнуть из дому заканчивалась шлепком по заднице или подзатыльником. Бабка, престарелый недоумок, почти не разговаривала, зато четко исполняла наказы родителей. Маленький Витя мечтал, когда станет большим, отплатить ненавистной старухе той же монетой. В своих детских снах он видел, как лишает своего деспота возможности пить чай, награждает подзатыльниками или тычет в спину палкой. Почему чай? Да потому, что он для бабки был воплощением всех земных удовольствий, и пила она его по нескольку раз в день. Это был настоящий ритуал. Она наливала кипяток в глубокое блюдечко, отгрызала щербатым ртом кусочек сахара и, отдуваясь, с шумом втягивала чай.

Когда Витюше исполнилось шесть лет, он впервые придумал, как отомстить няньке-надзирателю. Дождавшись момента, когда в доме никого не было, разбил ее любимое блюдце и осколки побросал в печь. Весь вечер бабка охала и ахала, убиваясь по исчезнувшему блюдцу, и все тыкала клюкой в ногу старшего брата. Но тот только отмахивался, а улучив момент, когда родители не видят, крутил у виска пальцем в ответ на бабкины мычания в его адрес. По малолетству и наивности Витюша считал, что весьма удачно скрыл следы своего преступления, но он не знал, что все тайное становится явным. На следующий день, выгребая золу из печи, бабка обнаружила осколки любимого блюдца и, обо всем догадавшись, пришла в ярость. Она зыркнула на двоюродного внучка так, что тот от испуга обмочился и дрожащими ручонками прикрыл лицо, пытаясь спрятаться от испепеляющего взгляда ведьмы. Но беззубая карга, с лицом, изрезанным глубокими морщинами и обильно усыпанным волосатыми бородавками, стала обхаживать Витька клюкой. Отполированная за десятки лет костлявыми руками палка взлетала и ложилась на его спину вновь и вновь. Витя повалился на пол в собственную мочу, а бабка придавила его лицо к луже и удерживала до тех пор, пока он не забился в удушающем кашле.

Потом Витя долго плакал. И чем обильнее текли слезы, тем яснее становились мысли. Теперь он понимал: мало продумывать, как насолить побольнее, важно сделать это так, чтобы никто и никогда не мог его в этом уличить.

Несколько дней мальчик вынашивал план мщения и лишь когда все точно просчитал, приступил к его выполнению. Палку-подпиралку старуха выпускала из рук лишь изредка. Такое случалось, когда она либо сидела, либо спала. Хотя и тогда она клала ее себе под бок у стены.

В один из морозных зимних вечеров, поужинав, семья пила чай. Бабка невыносимо шумно хлебала из блюдечка, тем самым подталкивая Витеньку к решительным действиям.

После чаепития все смотрели телевизор. Старуха, опираясь подбородком о костяшки рук, покоившихся на клюке, таращила подслеповатые глазки в черно-белый экран. Пожелав всем спокойной ночи, мальчик демонстративно удалился в свою комнату, но спать не лег. Он уселся на маленький стульчик и стал ждать, когда все разойдутся, а бабка останется похрапывать у телевизора. Витя сам уже несколько раз начинал клевать носом, и только страстное желание насолить бабке, разделавшись с ненавистной клюкой, заставляло его терпеливо ждать. И он таки дождался. Тихонько, как могут ходить на цыпочках только дети, он прокрался в комнату, взял орудие для экзекуций и понес в комнатенку, где стоял котел, греющий воду для отопления. Открыв загрузочную дверцу, мальчик посмотрел в топку. Красная утроба с пляшущими на поверхности горящего антрацита синими язычками отразилась в широко раскрытых, пылающих страстью возмездия глазах мальчишки. Сунув палку в приоткрытое поддувало, он с восторгом наблюдал, как яркие языки пламени пожирали бабкину клюку. Ощущение невероятного удовлетворения охватило мальчика, а когда остатки кривой деревяшки в последний раз полыхнули и превратились в угли, мальчик задрожал всем телом от необычайно острого чувства, в котором смешались страх возможного наказания за содеянное и наслаждение, полученное от мести. Даже те ощущения, что он испытал, получив в подарок от родителей танк на батарейках, не шли ни в какое сравнение…

Днем бабку отвезли в больницу, а через несколько дней ее хоронили.

Все – папа, мама брат и сестра – плакали, а Витя радовался так откровенно, что даже не сдерживал смеха. Мама пыталась одергивать сына, но окружающие успокаивали ее и просили не сердиться на мальчишку, указывая на малолетство.

Избавившись, наконец, от бабки, мальчик Витя получил долгожданный доступ к улице. Однако тут его ждали новые огорчения. Весьма сплоченный коллектив будущих первоклассников стал над ним насмехаться, поскольку он был неумехой. А когда Витя демонстративно сложил на груди руки и надул губы, его просто прогнали домой, надавав тумаков. Он всю ночь проплакал и, затаив обиду, вновь стал ждать удобного для мести случая.

Не стоит расслабляться, даже находясь на Олимпе

Все население папуасской деревни и гости собрались у главного очага. Хозяева разламывали приготовленное на углях мясо, раскладывали парующие куски на пальмовые листья и самые аппетитные подавали сначала мужчинам европейцам, а затем вождю. Вождь поднялся и, прихрамывая, приблизился к Анне. Опустившись на колени, как перед божеством, он склонил голову и протянул ей свой кусок благоухающего мяса. Анна была тронута таким вниманием, потому что в этом первобытном обществе к женщинам не было подобного отношения. Но она была не просто женщина, она была той, кто вернул к жизни вождя. И, как оказалось, дикари могут быть благодарными. Ее стереотипы рушились.