Читаем без скачивания Мучительные перевоплощения Симэнь Нао - Мо Янь

За короткое время, словно за один миг, я стал наполовину взрослым ослом, и вскоре должны были кончиться дни, когда я мог свободно, как мне заблагорассудится, бегать по двору усадьбы Симэнь Нао. Мне накинут на голову уздечку и привяжут к кормушке. А тем временем Цзиньлун и Баофэн, уже с фамилией Лань, подросли на пять сантиметров, и ты, Лань Цзефан, родившийся в тот же день, месяц и год, как и я, уже начинал учиться ходить. Ходил по двору вразвалочку, словно утенок. К тому же  в один из  дождливый дней, в другой семье восточного крыла дома, родились еще две девочки. А это свидетельствовало о том, что усадьба Симэнь Нао не обветшала силой, потому как в ней, как и раньше, появлялись на свет двойняшки. Первую девочку назвали Хучжу, а ее сестренку – Хецзо. Их родители были Хуан Тун и Цюсян, вторая любовница Симэнь Нао. После земельной реформы западное крыло дома отдали твоему отцу, моему хозяину, где с самого начала поселилась моя первая любовница Инчунь. Когда же восточное крыло передали Хуан Туну, то Цюсян, которая там жила, перешла к нему, так сказать, в придачу к жилью и стала его женой. В  главной же части дома с пятью  большими комнатами теперь находилась  сельское  управление, в которой ежедневно  собирались какие-то люди и решались общественные дела.

В тот день я грыз большое абрикосовое дерево во дворе усадьбы. Его шершавая кора обжигала огнем мои чувствительные губы, но я не бросал этого занятия, потому что мне хотелось узнать, что скрывается под корой дерева. Увидев меня, Хун Тайюэ, сельский председатель и секретарь сельской парторганизации, закричал, надрывая голос, и швырнул в меня острый камень. Булыжник резко просвистел в воздухе и попал мне в ногу. Ты думаешь, это была просто боль? О-хо-хо!.. Я подумал, что всё, несчастный осел-сирота умрёт от боли. Заметив на ноге кровь, я невольно задрожал и поковылял как можно дальше от абрикосового дерева от восточного крыла дома к западному. Прямо под южной оградой, напротив главной части дома, стоял навес – несколько столбов, завешенные тростниковыми циновками и открытые утреннему солнцу. Там было моё укрытие на случай непогоды и где я прятался, когда чего-то боялся. Однако в тот раз я не смог воспользоваться навесом, потому что мой хозяин именно тогда вычищал его от ночных испражнений. Когда я прихромал к нему, он заметил, что моя нога залита кровью. Я даже думаю, что он видел, как Хун Тайюэ швырнул камень и попал в меня. Ведь пролетая сквозь бесцветный воздух, камень свистел так, будто кто-то рвал драгоценный шелк или сатин, и заставил сердце осла затрепетать от страха. Мой хозяин стоял перед навесом, словно огромная пагода, залитая водопадом солнечного света, с синей щекой на одном половинке лица и красной – на другой, с носом, похожим на демаркационную линию, разделяющую две территории – оккупированную врагом и уже освобожденную. Теперь такое сравнение уже совсем устарело, но тогда оно было вполне современным. «Мой бедный ослик!.. – с болью воскликнул хозяин, а потом гневно спросил: – Уважаемый Хун, почему ты покалечил моего осла?». Он перешагнул через меня и ловко, словно пантера, преградил дорогу Хуну.

Хун Тайюэ был самым большим начальником в селе Симэнь. Благодаря своему славному прошлому, в то время, когда другие партийные кадры сдали своё личное оружие на склад, он носил пистолет при себе. Красно-коричневая кожаная кобура, висевшая сбоку, отражая солнечный свет, демонстрировала вокруг революционный дух и предупреждала всех плохих людей: «Не делайте ничего безрассудного! Откажитесь от злых намерений и не смейте оказывать сопротивления!». На нем была серая военная фуражка с широкими краями, белая полотняная рубашка с пуговицами сверху донизу, опоясанная широким кожаным ремнем, серая куртка с подкладкой и серые просторные брюки. Ноги в обуви из зеленого габардина на толстой подошве были без обмоток. Он походил на члена вооруженной рабочей бригады военного времени. Тогда, во время войны, я был Симэнь Нао, а не ослом. Был самым богатым в селе прогрессивным землевладельцем, имел жену и двух любовниц, двести му плодородной земли, несколько ослов и лошадей, а ты, Хун Тайюэ, кем тогда был? Обычным отбросом общества, нищим, который зарабатывает себе на пропитание тем, что ходит повсюду и бренчит девятью медными кольцами, нанизанными на отполированную до блеска желтую бедренную кость быка. В сельские базарные дни ты, босой, лысый, с вымазанным чумазым лицом, с втянутым животом, голой спиной и котомкой на шее, приходил на площадь, выложенную белыми булыжниками, перед рестораном «Инбиньлоу» и, сверкая по сторонам черными глазами, тряс свою погремушку, и с ужимками пел свои песенки. Никто на свете не мог бы добыть с помощью кости столько разнообразных звуков. Дзинь-динь-динь, динь-динь-динь, динь-дзинь-динь-динь, дзинь-динь, динь-дзинь, динь-динь, динь-динь-дзинь-динь-дзинь-дзинь-динь... Кость, сверкая на солнце, танцевала в твоих руках и становилась центром внимания всей торговой площади. Ты притягивал к себе зевак и быстро превращал рынок в место развлечения. Нищий Хун Тайюэ, брякая кольцами на кости, выводил слова усталым высоким голосом, похожим на куриное кудахтанье и утиное кряканье, но, меняя ритм мелодии, пел достаточно занимательно:

Когда солнце восходит – западная стена сияет,

а восточная её сторона в тени утопает.

Когда огонь у печи лежанку согревает,

никто никого спать на ней не уговаривает.

Тот, кто дует на горячую кашу, легко ее съедает,

а доброе дело всегда зло побеждает.

А кто не верит словам моим,

пусть у своей матери узнает...

Впоследствии неожиданно выяснилось, что талантливый нищий на самом деле был опытным подпольщиком и членом ячейки коммунистической партии в волости Северо-Восточная Гаоми. Он передавал секретную информацию о Восьмой армии и беспощадно уничтожал предателей – таких, как У Сангуи. После того, как я добровольно передал всё свое имущество народной власти, он, пронизывая меня своим колючим взглядом, торжественно, с отрешенным выражением лица, заявил: «Симэнь Нао, на первой стадии земельной реформы с помощью мелких услуг и мнимого благородства тебе удалось обмануть народные массы, но теперь-то ты похож одновременно и на вареного краба, который уже не может схватить свою добычу, и на черепаху, попавшую в глиняный кувшин и не способную выбраться из него. Ты присваивал народное богатство, нещадно эксплуатируя людей, грабил мужчин и издевался над женщинами, наказывал крестьян по любому поводу. Ты виновен в ужасных преступлениях,  и только твоя смерть потушит справедливый человеческий гнев. Если мы не уберем тебя, как черный камень с дороги, если не срубим тебя, как большое дерево, земельная реформа в волости Северо-Восточное Гаоми прекратится, а обедневшие крестьяне, стар и млад, никогда не смогут встать на собственные ноги. В соответствии с полномочиями окружной комиссии и по распоряжению уездной власти необходимо немедленно арестовать местного деспота-землевладельца Симэнь Нао, вывести за село на мост – и расстрелять!».

Оглушительный взрыв, вспышка огня – и мозг Симэнь Нао разбрызгался на мосту по круглым камням, величиной с тыкву, распространив вокруг себя отталкивающий запах. Вспомнив об этом, я опять расстроился. Я тогда не смог оправдаться, потому что они не позволили мне сказать хоть что-то в свою защиту. Боритесь с землевладельцами, разбивайте их собачьи головы, вырывайте самую высокую сорную траву и выдергивайте самые длинные волоски! Если вы хотите кого-то осудить, основание всегда найдётся. «Мы сможем сделать так, что ты умрешь убежденным в своих преступлениях», – так говорил Хун Тайюэ, однако он не дал мне ни одного шанса для защиты. Хун Тайюэ, твоим словам нельзя верить, ты нарушил обещание.

Он  подбоченясь стоял в дверях напротив Лань Ляня, олицетворяя саму власть, от макушки головы до ступней ног. И хотя в моем недавнем воспоминании он, с погремушкой в руках, подобострастно кланялся передо мной, я, раненый осел, боялся его. Каких-то  два метра отделяли моего хозяина от Хуна Тайюэ. Мой хозяин родился в нищете, был пролетарием до мозга костей, но за его сомнительные отношения со мной, как приёмного сына с названным отцом Симэнь Нао, власть относилась к нему с подозрением. Хотя, конечно, в конце концов, он повысил уровень своего классового самосознания, встал в авангард борьбы против меня и тем самым восстановил свое доброе имя бедного крестьянина. А потому и получил долю усадьбы, землю и жену.

Некоторое время оба мужчины стояли невозмутимо напротив друг друга. Первым заговорил мой хозяин: