Читаем без скачивания Концерт. Путешествие в Триест - Хартмут Ланге

На следующий день вечером все повторилось. Никто ей не открыл. Однако она заметила, что в окнах эркера горел свет.

— Подобные приступы мне знакомы еще с той поры, когда я жил в Голландии, — прокомментировал поведение пианиста Либерман. — Он честолюбив и наверняка усердно репетирует новую программу.

Ему удалось кое-как успокоить фрау Альтеншуль, а собравшиеся в тот день в салоне гости не стали выпытывать у нее новых подробностей. Все были уверены, что следующий концерт только выиграет оттого, что Левански какое-то время поживет затворником и подготовится как надо. Именно так, по всей видимости, и происходит.

Приближался Новый год. Фрау Альтеншуль была по горло занята приготовлениями к празднику, ибо это была одна из ее наиболее любимых традиций — собираться в полночь в кругу милых друзей и знакомых, размышлять об ушедшем годе и говорить о надеждах на год будущий, хотя, казалось бы, какое ей было теперь дело до времени. Тем не менее она продолжала отсчитывать годы как когда-то, а то, что она перестала стареть и что половину вечности ей придется пробыть в одном и том же состоянии, в расчет не принималось.

Она напекла своих коронных берлинских пончиков со сливовым муссом и украсила гостиную бумажными гирляндами и фонариками. Однако эти приготовления не должны были, по ее замыслу, развеять некоторый налет замкнутости, свойственной ей в последнее время.

К девяти часам вечера, когда стол был почти накрыт, появился Либерман с букетом из сорока восьми белых хризантем и произнес:

— С Новым годом!

И добавил:

— Вы позволите мне незадолго до двенадцати покинуть вас? Вы же знаете, я не люблю смену лет. Но до этого я охотно помогу вам встретить гостей.

Таким образом, когда внизу звонили, он спускался по лестнице, открывал дверь и помогал дамам снять пальто, на ходу лаская их слух чарующими комплиментами.

Вдруг он увидел на подоконнике письмо, которое фрау Альтеншуль, очевидно, не заметила, и попросил Шульце-Бетмана, пришедшего, как всегда, последним, захватить конверт в гостиную.

— Будет сделано, — отозвался Шульце-Бетман и добавил: — Не желаете ли взглянуть, что там происходит. Выгляните-ка наружу. Наши соседи, — он небрежно показал большим пальцем через плечо на северо-восток, — по-своему отмечают Новый год.

Либерман не понял намека и вышел на улицу. Безоблачное небо выглядело как-то по-особенному плоским, отчего складывалось впечатление, будто тебя прижало к земле. В воздухе повисли звуки, напоминающие лязганье стальных гусениц. Либерман попытался найти источник шума, который, по-видимому, находился где-то на северо-востоке. Он обошел дом, и на прямоугольном пустыре, тянувшемся до самых Бранденбургских ворот, — пустой, лишенной всякой растительности земле, которую отвели под новую застройку, — ему явилось странное зрелище.

Колонна бронированных машин вроде тех, что ежедневно патрулировали вдоль стены,[10] с зажженными фарами шла своим обычным путем, но у нее на пути встал человек. В ярком, направленном свете его фигура, как будто очерченная темным контуром, казалась значительно крупнее обычной. Либерман не смог узнать этого человека, лишь видел, как он указал рукой на холм, как из машин выходили люди, шли к этому холму и один за другим исчезали, словно спускались по лестнице, ведущей в глубь земли.

Когда Либерман вернулся в гостиную, собравшиеся уже вовсю поедали пончики. Фрау Альтеншуль сказала в оправдание, что, мол, гости и прежде всего она сама не могли больше противостоять лакомому запаху, и заодно пожаловалась, что Левански опять не пришел, хотя она очень просила, послав ему приглашение.

Гости, разбившись на мелкие группки, вели оживленную беседу, лишь Шульце-Бетман оставался наедине с самим собой. Едва ли не всем бросилось в глаза, что фрау Альтеншуль, обходившая гостей с большим подносом, на котором возвышалась гора пончиков, подчеркнуто его сторонилась. Без всяких на то причин она стала уверять собравшихся в том, каким верным оказалось ее решение вернуться в этот район, хотя в свое время здесь никто не желал селиться. Гости соглашались, правда, мало понимая, зачем она ни с того ни с сего затеяла эти объяснения. А фрау Альтеншуль, рассказывая о том, как в первое время, чтобы как-то скоротать зимние месяцы, она разыскала на Парижской площади Либермана, протянула стоявшему поблизости художнику руку и с видимым удовольствием приняла от него легкий ласковый поцелуй в щеку.

— Долгое время мы оставались одни, — подтвердил Либерман, — но теперь нас сильно поприбавилось.

Все засмеялись.

Незадолго до полуночи все вышли на террасу смотреть салют. Над открытой площадкой перед Бранденбургскими воротами нависла зловещая тишина, затем пестрые вспышки фейерверка выхватили из темноты холм, и Либерман удивился, что раньше никогда не обращал внимания на эту земляную насыпь, хотя каждый вечер проходил мимо, и спросил:

— Что это за груда земли?

Стоявший поблизости Шульце-Бетман отозвался, но сделал так, чтобы люди за его спиной ничего не услышали:

— Бункер фюрера. Названия поэлегантнее для него не нашлось. Его засыпали, и теперь он похож на могильный курган, хотя того, кто в нем почил, давно вынесли. Поговаривают, правда… что там по-прежнему собираются кое-кто из тех, кого мы так боялись.

С этими словами он оставил Либермана одного, быстро вернулся в гостиную через открытую дверь, нервно закурил и принялся рассматривать картины, точно видел их в первый раз.

Вокруг все грохотало и сверкало. После каждого трескучего разрыва петарды веранда оглашалась восторженными восклицаниями. Либерман, поразмышляв немного над словами Шульце-Бетмана, вскоре также был захвачен царившим в городе нескончаемым весельем до такой степени, что, когда фрау Альтеншуль схватила его под руку и отвела в компанию других гостей, он сразу же позабыл о своих тревожных думах.

Через полчаса гости принялись плавить свинец. Фрау Альтеншуль приготовила чашу с водой, гости распределили между собой небольшие свинцовые фигурки, которые быстро расплавлялись, когда их подносили к пламени спиртовки. Если вылить жидкий свинец в холодную воду, он сразу принимает причудливые формы, дающие обильный материал для гадания, конечно в шутливом тоне.

— Пошлю-ка я парочку фигурок Левански, — сообщила фрау Альтеншуль, — надеюсь, он не настолько серьезен, чтобы не порадоваться таким милым глупостям.

Шульце-Бетман достал из нагрудного кармана письмо, которое ему доверил Либерман, и передал его фрау Альтеншуль, извинившись, что слишком долго держал у себя послание, безусловно адресованное ей.

Фрау Альтеншуль схватила письмо, словно давно ждала его. Народ примолк. Она решительно надорвала конверт, торопливо развернула листок и, узнав подпись, произнесла:

— Это пишет Левански.

Понимая, что с ее стороны было бы невежливо не удовлетворить любопытство присутствующих, она пробежала глазами текст и хотела тут же передать его содержание, но чем дальше она читала, тем больше возбуждалась, а на лице ее все отчетливее проступало выражение недоверия или даже негодования.

«Фрау Альтеншуль, — писал Левански, — я чувствую, что Вы злоупотребили моим доверием. Как я только мог пообещать Вам остаться в Берлине и как мне теперь отделаться от общества преступника, которого Вы, к моему удивлению, рассчитывали мне навязать?! Он до сих пор стоит под моими окнами, так что я не могу выйти из дому. Может быть, Вам все это безразлично, но я не намерен выступать перед тем человеком, которого мы встретили в Тиргартене».

В заключение Левански горько сетовал на себя, особенно за то, что без всякого сопротивления поддался на уговоры.

Гости, кто изумленно, кто растерянно, уставились на листок бумаги в безвольно упавшей руке фрау Альтеншуль, и только Шульце-Бетман — так, во всяком случае, ей показалось — нагловато улыбался и как ни в чем не бывало полез в карман пиджака за портсигаром. Едва сдерживаясь, она попросила разъяснить:

— Ради бога, что все это значит?

— Не принимайте близко к сердцу, он придет в себя, — ответил Шульце-Бетман, однако под ее осуждающим взглядом так и не решился прикурить сигарету, которую уже держал во рту.

Не прошло и четверти часа, как гостиная опустела. Задержался только Либерман. Учитывая, что он хотел быть дома еще до полуночи, это можно было расценить как благородный жест, который фрау Альтеншуль приняла с признательностью. Чуть позже они сидели рядышком на канапе, и она еле слышно, но настойчиво что-то шептала ему на ухо, а он время от времени тихо кивал головой, соглашаясь с ее понятным возмущением.

8

Что же произошло?

В тот самый вечер, когда Левански щедро праздновал свой успех, Шульце-Бетман, прощаясь с хозяином, бросил загадочную фразу: