– Ты баран, – беззлобно сказал он Бухарину. – Это не наша машина.
– Теперь наша…
«Теперь наша машина» свернула перед арками торговых рядов и поплыла утюгом вдоль трехглазых линейных домиков военных поселян. Джипы шли по волнам, полоща зубы бамперов. В хвосте пристроился милицейский бобик.
– Сейчас начнется, – предвкушал мурза. – Матрица-Перезагрузка! Матрица-Революция! Восстание калмыков…
Увы, для него всё кончилось в самом начале. Как и для Бухарина. Пулеметы накормили их свинцом до отвала. Тут же взорвался внедорожник с Немаевым и Бадмаевым. Менты моментально включили задний ход. Откуда-то сбоку защелкал винтовкой Кобин. Из укрытия на авось выскочил Ока Иванович, крутнулся и улегся, так и не поняв, где амбразура. А Джиргал, борясь с тенью, уносил с поля боя простреленные ноги.
Джипы пылали как дрова, пахло порохом, железом и горелым мясом – кисловато, приторно. Кто-то из рядовых калмыков выл из-под обломков, кто-то отступал, отстреливаясь через плечо.
Когда стемнело и стихло, я рискнул пошевелиться. Перекантовал Бухарина и улегся за руль. Кто бы мог подумать, что это еще не всё, что ворота крепости отворятся, и на улицу выедет восьмиколесный бронированный «Охотник»54 с пулеметами и сдвоенной пушкой на макушке. Я затаил дыхание и зажмурился – только не артиллерия! И командир бэтээра сжалился, выпустил короткую пулеметную очередь и покатил к следующей цели…
Я подождал еще немного и дал по газам. Раненый автомобиль захрипел и пошел креном, припадая на пробитое колесо. Рой пуль опять облепил алюминиевый круп, но с горем пополам я добрался до спасительных зарослей шиповника. Добил лобовое стекло саблей Харина и выполз под дождь, в колючки и грязь.
Калаши тарахтели почти в спину – даже если не попадут, то засыплют гильзами. Я погреб через кусты брассом… и завис над бездной. Очередной чугуевский холм. Снизу дыхнуло болото.
Склон оказался не таким крутым. Я прыгнул солдатиком, а приземлился офицером. Калмыки покрутили пальцем у виска, будто отдавая честь, после чего нагнули лозу и выудили меня из трясины.
– Ты многих убил? – первым делом поинтересовался толстяк Харламов.
– Никого. А ваш Кобин, кажется, убил одного.
Калмыки были довольны. Передавали друг другу пять, пока на склоне не взорвалась граната.
– Идиоты… – сказал Чегодаев. На его бульдожьей щеке проступил пунцовый шрам, похожий на китайский иероглиф.
– Уходим отсюда, – сказал Харламов.
– А почему ты всегда командуешь?
– Тогда оставайся. А я ухожу.
– Сам оставайся!..
Чегодаев оттолкнулся от пуза товарища и ломанулся в камыши. Харламов устоял, сплюнул и направился в другую сторону. Я увязался за ним.
Мы прошли через болотце по бетонному столбу и ступили на неубранный огород в заросли кукурузы и подсолнухов, уже сухих, безголовых. Не без труда нашли межу, которая вывела нас к облупленной мазанке с растрепанной соломенной крышей.
– Расскажи, как Кобин убил Кошеля.
– Я не говорил, что он убил Кошеля.
– А кого?
С Харламовым было трудно говорить. Я оставил его мокнуть на лавке, перегнулся через тын и посмотрел на дорогу.
– Расслабься, – сказал Харламов, – сейчас нас заберут.
– Кто?
– Поедем к нам, в Кочеток55. Выпьем целебной воды, подлечим раны… Во, слышишь джэбе?
Я услышал отдаленное всхрапыванье двигателя и на всякий случай спрятался за хатой. Джип уверенно остановился у двора, из него задом выпал Чегодаев. Готовый. И когда он успел?
– П-думал, дай-чегодай…
– Молодец, что подумал.
Калмыки обнялись и потерлись носами по старому обычаю. Я подкрался к ним:
– Подбросите к Однокозовой?
– Но мур-р… – занервничал Чегодаев, – за… коза…
– Все нормально, – успокоил его Харламов, беря руль в свои руки.
…Однокозова, праправнучка бомбиста, каторжанина, который сидел близ Чугуева – в Печенегах, в подземельях Новобелгородского централа – сидела перед зеркалом с бомбовой прической. Агрессивный «смоки-айс»56, динозавровый костюмчик в стиле Леди Гаги57 – всё говорило о том, что она побывала в эпицентре взрыва на чугуевской макаронной фабрике «Знаки зодиака».
– Что скажешь?
– У тебя нет носков? Калмыки переодели меня, но не переобули.
Отражение обиделось, надулось.
– Мужских нет. Больше ничего не хочешь?
– Больше ничего. Идем.
Мы перешли к «плану Бэ». День рождения крестника Однокозовой – Павлика Павлова, внебрачного ребенка Кошеля. Я спрятал пистолет среди игрушечного оружия. Однокозова надела острые шпильки.
Подозрительный таксист почему-то косился на меня, а не на макаронину. Он остановился возле занюханной кафешки с кокаиновым названием «Эскобар»58. На входе стрельцы в алых кафтанах сомкнули бердыши и обыскали нас с головы до ног.
– А что в коробке?
– Оружие, – честно признался я.
– Он шутит… – улыбнулась Однокозова. – Это игрушки.
– Ладно…
А надо было проверить.
Мы спустились по ступенькам – по плану. Скрытый дымовой завесой, я вытащил пистолет и засунул его за пояс. Помещение першило травой и сигаретами.
Откуда-то прилетела мамаша именинника.
– Коза! Вика! Ну наконец-то!
– Собака Павлова! Аня!
Подруги показушно расцеловались и прошипели комплименты.
– Выглядишь бомбезно.
– Ты тоже дружок… Мэри Кэй59?
– Ой, а это что? Павлику? Он так обрадуется!
Анна Павлова повела нас в детскую комнату, чтобы мы поздравили ее сына.
– А папа что подарил?
– Ты знаешь, пока ничего… Он задерживается, дела-дела…
Павлик – весь в отца. Посмотрел исподлобья, злобно, недоверчиво, но подарок взял. Раскрыл коробку, разложил на столе набор оружия.
– Что нужно сказать крестной?
– Спасибо…
Позже к нам подсел какой-то летчик, уже заметно поддатый.
– Мадам, – сказал он Однокозовой, – я хочу выпить с вами пятьдесят грамм – за вас.
Все пили водку, а перуанский ром «Картавио» стоял для красоты.
– За твое шестнадцатилетие, Гюзель! – то и дело поздравлял он Павлову. – По-турецки Гузель – красивая, – объяснял он. – У меня друг в Турции, поедем, нефиг делать… Ты – Гузаль, значит, красавица…
– Кушай холодец, Хитров…
– Не Хитров, а Хит-ро-у! – отвечал он с закрытыми глазами. – Как аэропорт в Лондоне. Хитроу. Пускай называют, нефиг делать… Я казак и летчик. А вы? Кто вы, что вы? Ходили по небу?
– Ходили…
– Во сне… Во. Сне. Не спите! Почему бокалы пусты? Я хочу поднять тост… Загузель!
Зазвенели рюмки, кто-то чокнулся бульбулятором.
– У тебя совесть есть? Дети смотрят.
– Я же не пью…
В дремучем тумане висели топоры войны. Напряжение нарастало. Клубы дыма разматывались снизу вверх, от рва к валу, принимая очертания казацкой крепости. Башни, рогатки, частокол. Наугольная, Тайницкая, Пятницкая, еще одна Наугольная. Пречистенская с воротами60. Кстати, уже открытыми…
– Вот это накурили! – сказал Кошель.
Его заслонял мачтовый бор – казаки, стрельцы, пушкари. Но я все равно пальнул…
Вместо Кошеля рухнул Воин Селифонтов. Кто-то подбил мне руку, а затем попытался вырвать пистолет. Я ударил вилкой не глядя и съехал под стол, увлекая за собой тарелки с угощениями – салаты «О-ля-ля», «Полянка», «Золотое сердце», селедку под шубой, картошку под грибами.
Тем временем стрельцы разрядили ружья. Гости даже не кричали – их рты были заняты едой, да и выпивка обезболивала.
– Не стреляйте! – кричал Кошель. – Он мне нужен живым!
Я выплюнул «тещин язык» и укрылся скатертью. Под рукой оказался куриный окорочок, дальше – ножка, костлявая, женская… Так, это Однокозова. Её шпилька. А где пистолет, где? Я пошарил еще, наткнулся на Хитрова.
– Ну, щас я тебе вставлю турунду, – сказал он. – Нефиг делать!
Он выдернул вилку из груди и снова напал на меня. Пока мы боролись, очереди увеличились. В «Эскобар» ввалились еще какие-то автоматчики.
– Ура-лан!
Слава богу, нас больше не обстреливали. Я мог заняться Хитровым.
Он был здоровым, но неловким. Я освободился от удушающего захвата, врезав ему по ушам, и вогнал во всю глубь глазницы длинный стальной каблук Однокозовой.
Не успел я выдохнуть, как рядом бурно пронесся Кошель. Багровый, взъерошенный. Подергал дверь, за которой пряталась Павлова с детьми, побился, поизвивался.
– Открой! С-сука…
– Не ругайся, – сказал Кобин, прицеливаясь из винтовки, – там же дети…
Пламя Кошеля угасало, языки больше не жалили, поэтому я подошел вплотную.
– Дурманов, ты? – наигранно удивился он. – Что ты здесь делаешь?
– Я люблю калмыков, – сказал я. – И калмыки любят меня.
– И-ыгр-р! – подтвердили калмыки.
Верность – их главное достоинство. Они не бросили меня в трудную минуту.
