Читаем без скачивания Комедия книги - Иштван Рат-Вег

Иштван Цегледи отвечал довольно кратко. И притом не от собственного имени, а от имени сына Палко:

МАЛЕНЬКИЙ ЯФЕТ, БЕРЕГУЩИЙ ЧЕСТЬ ПОЖИЛОГО НОЯ, или

Любящее дитя, восставшее против обесчещивания своего отца; нерушимым покровом заслоняет оно наготу своего дорогого отца и наставника от разбойника Хама.

Имя дитяти Палко Цегледи, единственный любящий сын пожилого Иштвана Цегледи. В спор вступил протестантский исповедник Иштван Матко.

Он явился на ристалище под собственным именем, вооруженный словами как можно более грубыми.

ГНИЛАЯ РАЗВАЛИНА, ПОСТРОЕННАЯ НА ПЕСКЕ,

или

Взрезание жил иезуиту Матяшу Шамбару — спесивцу, размахивающему тремя вопросами.

С обеих сторон вступали в бой свежие силы. На Шамбара накинулся Янош Пошахази, учитель из Шарошпатака:

ОТВЕТ НА ТРИ ТЕЗИСА ШАМБАРА

Ответ последовал от католика Имре Киша, который три пресловутых тезиса уподобил трем картам, чтобы покрыть их четвертой:

НА ВАЛЕТА, ДАМУ И КОРОЛЯ ПОШАХАЗИ — КОЗЫРНОЙ ТУЗ

Разъяренный Пошахази огрызнулся:

ИСПЕКШИЙСЯ ВАЛЕТ,

или

Битая карта Петера Киша

Потерял свое миролюбие и кроткий Цегледи, обрушившись на отца Киша следующим заглавием:

РАЗОБЛАЧЕНИЕ КОСОГЛАЗОГО СЕМИНАРИСТА, ИГРАЮЩЕГО ФАЛЬШИВЫМИ КОЗЫРЯМИ

Шамбар ответил сразу всем:

ВЫРЫВАНИЕ ЛЖИВОГО ЯЗЫКА МАТКО И АССЕНИЗАЦИЯ НЕЧИСТОТ ПОШАХАЗИ

В битве заглавий Матко показал себя самым нетерпимым. Он уже не огрызался, а крушил направо и налево:

КАЙЛО, с помощью которого вдребезги разносится шаткая, сама уже готовая развалиться храмина, слепленная на мнимых высях из грязи и тысячи нечистот лжемаляром и лжештукатуром, скудоумным мошенником Матяшем Шамбаром.

Пошахази же добавил:

КРУЧЕНЫЕ ПЛЕТИ ДЛЯ ДРАНОЙ СПИНЫ ШАМБАРА,

после чего противники выдохлись. Пятилетняя распря утихла. И хотя нам, потомкам, стиль Иштвана Матко и других участников спора может показаться несколько крепковатым, мне бы хотелось взять его под защиту.

Хуже ли забубенные венгерские попы, окунувшие свои перья в уксус, приступая к заголовку, чем их куда более именитые немецкие единоверцы, которые поливали друг друга серной кислотой? В первые годы Реформации насмерть сцепились саксонский курфюрст Иоханнес Фридрих и брауншвейгский герцог Генрих. Вот два наиболее выдающихся заглавия, бурлением своим напоминающих политические прокламации:

ОТВЕТ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА ГЕРЦОГА И САКСОНСКОГО КУРФЮРСТА ИОХАННЕСА ФРИДРИХА

проклятому преступнику, антихристу, богохульнику, гадине Варнаве и брауншвейгскому сукиному сыну Олоферну, называющему себя герцогом Генрихом, по поводу его бесстыдно подлой и лживой книги, которую он отрыгнул в печати Лейпциг, 1541.

Не менее ласковым был и ответ:

ОТВЕТ ГЕНРИХА, ГЕРЦОГА БРАУНШВЕЙГА И ЛЮНЕБУРГА,

некоему мародеру, называющему себя герцогом Иоханнесом Фридрихом, лживой саксонской морде, прихвостню шлюх Вольфенбюттель, 1541

Сиятельные особы, как мы видим, легко обходились без правил придворного этикета.

3. УКРАШЕНИЕ КНИГИ

Чтобы появиться перед публикой, книге нужно не меньше украшений, чем великосветской даме, собирающейся на бал. Приготовления начинаются с предисловия, которое есть не что иное, как омовение автора — обоснование причин и состава такого события, как написание и выпуск книги. Одежда книги — это ее переплет: уже издалека предупреждает приценивающихся, во сколько обойдется им обладание ею. А иллюстрации — ювелирные украшения: от недоступных карману шедевров до грошовых базарных подделок. Неприятная косметическая процедура — устранение прыщиков и бородавок, которыми дьявол опечатки угрожает обезобразить непорочную гладь свеженабранной книги.

В торжественный момент требовалась влиятельная особа, чтобы опираться на ее руку. Именитую особу сватало книге посвящение.

Но на бал нужен и билет. Им было цензорское разрешение.

Сравнение должно включить и указатель, ведь он такая же важная принадлежность всякой серьезной книги, как грация или пояс, которые, плотно охватывая стан красавицы, придают фигуре необходимую завершенность.

Флорентиец Мальябекки, наизаядлейший из самых заядлых библиоманов, интересовался прежде всего украшением книги. Оценивал переплет, прочитывал название, посвящение и предисловие, пролистывал указатель и просматривал названия глав. Его биографы утверждают, что этого ему было достаточно, чтоб узнать содержание книги и даже источники, которыми пользовался автор.

Готье, очевидно, слыхал о читательской технике Мальябекки, потому что в предисловии к своей книге «Jeune France»[34] эпатирует публику тем, что во всякой книге, кроме предисловия и оглавления, он ничего не читает. Предисловие — это посеянное зерно, а указатель, оглавление — урожай, плод. То, что посередине, никому не нужно, кроме самого сочинителя. Предисловие, подобно постскриптуму или последним строкам женского письма, содержит самое важное. Книга похожа на женщину и в остальном. С некоторыми ради обладания говорить приходится очень много, с другими — меньше, а с третьими достаточно жеста. И предисловие по мере надобности может быть длинным, или коротким, или вовсе отсутствовать. Самое длинное в мире предисловие написано к антилютеранскому трактату И. Н. Вайзлингера «Упрямые факты».[35] Книга содержит 618 страниц. Из этого солидного объема предисловие с беспощадным эгоизмом вырвало для себя 470 страниц! Кратки, но выразительны предисловия рукописных кодексов. Тогда еще не было авторского права, и автору грозила опасность, что книгу его присвоят, а то и подделают. Необходимо было протестовать уже заранее. И так как протест сам по себе особенных результатов не обещал, то автор, по доброму средневековому обычаю, проклинал самозванцев и фальсификаторов. В смягченной форме встречаются и проклятия, предпосылаемые печатным книгам. В 1703 году знаменитый немецкий юрист Христиан Вайдлинг заполонил книжный рынок объемистым сочинением под названием «Oratorische Schatzkam-mer».[36] Стремясь защитить свое авторское право, он написал предисловие-двустишие:

Wer wohl und ehrlich lebt, verdienet Schild und Helm,

Wer dieses Buch nachdruckt, den nenn' ich einen Schelm.[37]

Стишок слабенький и действия никакого не возымел. Злые люди перепечатывали книгу без всякого на то права и с непостижимым бесстыдством воспроизводили в своих пиратских изданиях даже сам стишочек.

Забавный образчик авторского очищения имеется и на одной партитуре, изданной итальянским композитором Карезана в 1693 году в Неаполе:

«Благосклонный читатель! В этой книге найдешь ты легкомысленность, отвечающую духу нынешних времен и нравов: танцы, песни, тарантеллы и т. п. Все это, к сожалению, призвано угождать испорченным вкусам нашего века. И я публикую их лишь в назидание. Боже упаси перо мое от заблуждений. Ведь ты, читатель, тоже считаешь, что такие подбитые ветром легкомысленности, которыми в наши дни пестрят нотные листы, заслуживают скорее презрения и насмешек, чем приветствий и аплодисментов».

Тщательные очищения следовало производить и драматургам во времена разгула австрийской цензуры, ханжество которой не ведало границ. Авторы были в совершенной растерянности, не зная уже, что дозволено и что нет. В результате сложился особый жанр извинительного авторского предисловия — protesta, который был в ходу еще в середине XIX века.

«Protesta. Автор публично заявляет, что такие слова, как Рок, Божество, Идол, Моление и тому подобные, используются лишь как поэтические выражения в устах язычников и иноверцев. Автор сознает, что эти понятия достойны всеобщего осуждения, и сам первым к нему присоединяется».

Еще один пример:

«Protesta al lettore».[38] В этой драме ты встретишься с Идолами, Судьбой, Роком, Астрологией, Заклинаниями и тому подобными словами. В нашу драму они введены для того, чтобы выразить презрение к еретикам и осуждение последних, так же, как и отдельные мысли, противоречащие христианской и естественной нравственности, направлены на то, чтобы заклеймить погрязших в слепом идолопоклонстве. Заклейми и ты и отринь эти слова как обозначения лжи и заблуждения.

Случалось и такое, что автор, выразив себя в книге, будто хотел полюбоваться на себя в зеркале и избирал этим зеркалом предисловие, в котором и изливал высшую степень удовлетворенности самим собой и своим удавшимся детищем. Среди юристов Франции XVI века выделялся незаурядностью Шарль Дюмулен. И он хорошо знал себе цену. Всем своим книгам предпосылал он стандартное введение: