Затем были новые бои и новые подвиги. При этом Бирилев и представить себе не мог, что именно в это время за много тысяч верст от Севастополя на берегах Невы уже предопределилась его будущая личная жизнь. Дело в том, что как раз в это время младшая сестра Бирилева Анна училась в Смольном институте. Вместе с ней училась и ее самая близкая подруга Мария Тютчева, дочь дипломата и поэта Федора Тютчева. Когда началась оборона Севастополя и газеты стали публиковать описание подвигов старшего брата Анны, подруги запоем читали эти статьи: первая с гордостью, а вторая с восхищением. Именно тогда Бирилев стал для юной романтичной Маши идеалом рыцаря без страха и упрека, идеалом настоящего мужчины‑героя.
26 марта 1855 года Бирилев был послан курьером к императору с письмами от князя Горчакова. Историк пишет: «Вскоре ему (Бирилеву. – В. Ш.) выпала честь отправиться курьером в Санкт‑Петербург с письмом князя М. Д. Горчакова к императору Николаю. Редко хозяину земли русской удавалось обрести хорошее настроение, но письмо из военного Крыма несколько утешило его. Да к тому же офицер‑фронтовик произвел впечатление на государя, его остроумные и красноречивые рассказы о жизни в осажденном Севастополе разряжали дворцовую обстановку, приближенные к царской особе смотрели на Бирилева как на героя. Он таким и был. Всемилостивейшим указом курьер был произведен в капитан‑лейтенанты с назначением флигель‑адъютантом Его Императорского Величества. Из 30‑го флотского экипажа Бирилев был переведен в гвардейский. Все эти награды и почести круто меняли карьеру морского офицера. Популярность Бирилева была такова, что о нем немало писали петербургские и московские газеты, а сановные лица и купечество считали за честь принять у себя дома героя Севастополя».
В те дни Анна и познакомила брата со своей подругой. Встреча Николая и Маши была короткой, но именно тогда родилась взаимная любовь.
Затем была долгая переписка. Машины письма, перечитанные десятки раз, лежали в секретере командира «Посадника» рядом с секретными документами. Письма Бирилева Маша хранила в специальной коробке, перевитой алой лентой.
— Чем занимается ваша сестра Мари? – спрашивала свою фрейлину Анну Тютчеву (старшую сестру Марии Тютчевой) императрица Александра.
— Она безнадежно влюблена во флигель‑адъютанта Бирилева! – отвечала та.
— О, это была бы прекрасная пара! Как вы полагаете? – улыбнулась императрица.
— Думаю, что моей сестрице лучшего мужа не найти!
— Надо устроить эту партию! Это будет самая прекрасная партия.
Казалось бы, теперь Бирилев мог бы уже вкусить плодов своей популярности. Флигель‑адъютанту ни к чему снова возвращаться под ядра. Его место подле особы императорской, тем более что никто не посмеет упрекнуть его в отсутствии храбрости. Он свое повоевал, пусть теперь повоюют другие. Но Бирилев решил иначе. К неудовольствию Николая I, он без лишних церемоний стал проситься обратно в Севастополь.
— У меня не так много флигель‑адъютантов, что бы я их посылал на убой! – пробурчал в усы император.
— Обещаю вашему величеству всенепременно остаться в живых! – лихо щелкнул каблуками капитан‑лейтенант.
— Это ты сейчас обещаешь, а случись что, с кого спрашивать! – насупил брови Николай. – Впрочем, у каждого своя судьба. Езжай!
Вскоре Бирилев был уже снова на своем родном третьем бастионе. Снова ночные вылазки, рукопашные схватки, победы и потери. Но вскоре удача оставила флигель‑адъютанта. 6 мая во время подготовки новой вылазки с пятого бастиона на Кладбищенскую высоту при рекогносцировке он был тяжело контужен пулей в голову.
Придя в себя, капитан‑лейтенант снова было засобирался на бастион, но осмотревший его хирург Пирогов только покачал головой:
— Какой к черту бастион, когда у него такие боли в голове, что впору на стенку лезть. Немедленно увозить на лечение в Германию!
— Но он же не кричит и не стонет, а шутит и улыбается! – засомневались другие врачи.
Пирогов снял очки, протер их платком, снова водрузил на нос, вздохнул:
— Все очень просто, господа: вы видите перед собой настоящего русского офицера!
Провожали Бирилева его верные друзья контр‑адмирал Панфилов да товарищи по вылазкам лейтенанты Астапов и Макшеев. Последними прощаться подошли его храбрецы Петр Кошка, Игнат Заика да Митрий Болотников.
— Вот, ваше благородие, вам наш подарочек в дорогу! – сказал за всех Петр Кошка, протягивая тряпицу с несколькими замусоленными головками сахара. – Вам теперича сладенького надобно, вот будете в дороге чаи гонять, глядишь и нас вспомните!
В глазах Бирилева стояли слезы.
— Спасибо, братцы, вовек вас не забуду!
Флигель‑адъютант императора
Тяжелоконтуженного Бирилева отправили на лечение в Висбаден. Лечение было долгим и трудным. Профессора немецкие никаких гарантий не давали.
— Голова – самое темное дело в медицине, – говорили они откровенно. – Никто из нас не даст никаких гарантий, какие процессы будут происходить там в дальнейшем. Единственно, что можем рекомендовать, – покой, покой и покой!
— Конечно‑конечно! – заверил профессоров Бирилев.
Диагноз Бирилеву был поставлен неутешительный – травматическая эпилепсия. Болезнь тяжелейшая и непредсказуемая…
Но сейчас флигель‑адъютанту было не до диагноза, он спешил в Москву, где ему предстояло принять участие в чествовании героев обороны Севастополя. Встреча черноморцев превратилась в Москве в национальный праздник, продолжавшийся без малого целый месяц.
Когда отгремели последние залпы войны, оставшиеся в живых черноморцы были отправлены на Балтику, туда, где были необходимы их закалка и боевое мастерство.
Путь черноморцев пролегал через Первопрестольную, и к прибытию героев севастопольцев там готовились загодя. Когда же первые колонны утомленных походом моряков 18 февраля показались у Серпуховских ворот, их уже встречали толпы горожан, оркестры и почетный караул. Навстречу морякам вышел московский генерал‑губернатор граф Закревский, «достойный гражданин» Кокорев преподнес дорогим гостям хлеб‑соль. От моряков Черноморского флота их принял капитан‑лейтенант Бирилев.
Газета «Московские ведомости» в те дни писала: «Лишь только увидели мы издали длинный их строй, спускающийся с горы, слезы прошибли всякого, и горько, и весело, и грустно. Обыватели густыми толпами валили к ним навстречу и кричали “Ура!”. “Ура!” – отвечали гости…
Сравнявшись с гостями, Кокорев передал поднос с хлебом‑солью старшему офицеру. “Служивые! Благодарим вас за ваши труды, за пролитую в защиту родной земли кровь! Примите наш земной поклон!” – и поклонился в землю. За ним поклонились и все следовавшие. Удивительная, умилительная минута! Все плакали…»
Прямо посреди Серпуховской площади были накрыты огромные столы, где стояла водка, лежали груды снеди. Один за другим следовали тосты… Купцы чуть не в драку зазывали к себе на постой моряков: кто «спрашивал» десять, кто двадцать, а кто и все сто!..
На следующий день, 19 февраля, старшие офицеры были приглашены на торжественный обед к генерал‑губернатору (мичманам и лейтенантам накрыли столы в гостинице «Шевалье»). Матросы гуляли по улицам. Двери трактиров перед ними открывали, денег при этом не брали, зато качали на руках. Офицеров тем временем приветствовали в Дворянском собрании.
Праздники пролетели быстро, снова наступили будни. Прибыв из Москвы в Петербург, Бирилев тут уже отправился в министерство.
— Я полностью излечился и готов идти в море хоть сегодня!
— Что здоров, это хорошо, – покачали головой чиновники. – Но вот флот у нас нынче мал и очередь на хорошие суда преогромная. Впрочем, для вас, как для флигель‑адъютанта, имеется вакансия на яхту «Королева Виктория».
— Давайте хоть яхту! – махнул рукой Бирилев.
В течение последующих двух лет он плавал на яхте по Финскому заливу, а потом захандрил:
— Сколько ж можно в «маркизовой луже» плескаться!
Случай переговорить с императором выдался во время коронации Александра II в Москве, где Бирилев присутствовал как флигель‑адъютант.
— Какие могут быть препоны моему адъютанту! – передернул плечами император, выслушав Бирилева, и вскоре тот был определен старшим офицером линейного корабля «Выборг». Служба на «Выборге», однако, была на редкость скучной, так как он больше стоял, чем плавал, и суетной, так как на линейном корабле у старшего офицера рутинных дел всегда хватает.
Дела Восточные
Несмотря на то что Крымская война уже закончилась, английский премьер‑министр Пальмерстон, под предлогом борьбы за права человека, по‑прежнему разжигал ненависть к России. А английские войска из Балаклавы и Севастополя были переправлены прямиком в Гонконг и Индию, где ожидались восстания аборигенов.
