Обо всем этом Аристотель узнал от Гермия.
— Но ты не огорчайся, — сказал он Аристотелю. — Я покажу тебе твое жилье и познакомлю с Эвдоксом. Мы будем соседями, хотя у меня, кроме комнаты в гимнасии, есть дом в Афинах. Ты, наверное, знаешь: я из Атарне́я, что вблизи Скепсиса в Мизии. Эвбул, тиран Атарнея, мой друг. И было бы против правил приличия, как считают, впрочем, сами афиняне, если бы у меня не было дома… Но я больше люблю комнату в гимнасии, уверяю тебя. Ты в этом убедишься, живя здесь.
Эвдокс жил в доме Платона. Когда Гермий и Аристотель вошли к нему, он лежал на жестком полу и что-то писал на папирусе чернилами.
— Эвдокс, это Аристотель, — сказал Гермий, едва переступив порог комнаты. — Он сам тебе расскажет о себе, а пока знай, что Спевсипп знаком с ним и что по распоряжению Спевсиппа Аристотель будет жить здесь и слушать всех учителей, каких пожелает.
— Ты прочел, что написано над входом в старый гимнасий? — спросил Аристотеля Эвдокс.
— Да. Там написано: «Не геометр да не войдет сюда!» — ответил Аристотель.
— Назови мне священное число гарпедонаптов, — сказал Эвдокс.
— Три, четыре и пять, — ответил Аристотель. — Таково отношение сторон прямоугольного треугольника…
— Кто решил задачу удвоения куба?
— Архит из Тарента.
— Что он сделал еще?
— Он установил различие между прогрессиями, — ответил Аристотель, улыбаясь.
— А чему ты улыбаешься? — спросил Эвдокс.
— Упоминание великих имен приносит радость, — ответил Аристотель словами Платона.
— Хорошо. Если хочешь, можешь присутствовать сегодня на моей лекции по географии, — сказал Эвдокс. — Или выбери себе любого другого учителя…
— А теперь послушай, что я тебе посоветую, — сказал Гермий, когда они вышли из дома. — Сегодня ты устраивай свое жилье. Это первое. Потом я тебе покажу Академию я познакомлю с теми, кто здесь обитает. Иначе тебя постоянно будут беспокоить вопросы: что это? Кто это? Что там? Кто там? Не правда ли?
— Пожалуй, — согласился Аристотель.
— Вечером же я приглашен к юному Демосфену. Ты можешь пойти со мной.
Старый гимнасий был разделен на классы. Помещения же, которые прежде служили для хранения спортивных снарядов, оружия и местом отдыха учителей, теперь были приспособлены для жилья. Еще несколько домов было построено друзьями Платона. Они тоже предназначались для жилья и для занятий.
Некоторые из друзей и учеников Платона жили здесь постоянно. Другие — в Афинах: Академия находилась лишь в шести стадиях от Дипилона. Третьи, как Эвдокс и Гермий, бывали в Академии наездом.
— Сколько ты намерен пробыть здесь? — спросил у Аристотеля Гермий.
— Не знаю, — ответил Аристотель. — Может быть, всю жизнь: за пределами Академии нет ни людей, ни дел, которые влекли бы меня к себе…
— Счастливый, — сказал Гермий. — Ты счастливый. У меня же мой Атарней, куда я обязан вернуться. Каждый мой приезд в Афины раздражает Сузы и стоит нескольких доносов на меня Артаксерксу. Я никогда бы не вернулся в Атарней, когда б не эллины, которые там, в Атарнее, нуждаются в моей зашите. Да и мой друг Эвбул зовет меня, потому что стар уже. Дождусь Великих Панафиней и вернусь… А ты счастливый. Как ты сказал? «За пределами Академии нет ни людей, ни дел, которые влекли бы меня к себе…»
Они шли по тенистой платановой аллее, направляясь к Кефи́су — реке, которая протекала через рощу Академа. Гермий обнял одной рукой Аристотеля, вздохнул.
— Твой друг тиран? — спросил Аристотель.
— Да. Но слово «тиран» звучит здесь оскорбительно. Тиран сиракузский Дионисий Старший сделал это слово ненавистным для всех, кто любит Платона. Дионисий был грубым, жестоким и тщеславным человеком. И он ненавидел свой народ. Но были другие тираны, Аристотель. И ты, должно быть, слышал о Питтаке и Периандре, которых мы помним и теперь, причисляя к людям достойным и мудрым. А ведь они были тиранами, Аристотель… Все теперь в большой тревоге за Платона, — продолжал Гермий, когда они уже стояли на берегу тихой речки, берега которой поросли густой зеленью. — Спевсипп и Ксенократ торопятся к учителю, чтобы быть рядом с ним. Из Сицилии получены тревожные вести: Дионисий Младший изгнал из Сиракуз Диона, своего наставника и старинного друга Платона. Сейчас Дион в Италии. Платон же остался без защиты, враги Диона клевещут на него. И кто знает, чем это кончится… Видно, Дионисий Младший не далеко ушел от Дионисия Старшего, — он так же неверен и тщеславен, как и его отец.
— Что смогут сделать для Платона Спевсипп и Ксенократ?
— Они молоды и сильны. А Платон стар, ему уже шестьдесят. Будь у меня флот, я сейчас же двинулся бы к Сицилии… Философия не может, Аристотель, сделать ничтожного человека великим, жестокого добрым. Только доброго она может сделать великим…
Они осмотрели экседру — зал для занятий в доме Платона. Аристотель, который и прежде слышал о скромности великого философа, все же не мог не подивиться, как просто была обставлена его экседра: стол учителя, его кресло, за креслом на стене белая доска, перед столом — несколько рядов скамеек для слушателей.
Аристотель подошел к столу, посмотрел в окно. Там, за окном, стояла старая олива. Гермий потом утверждал, что этой оливе почти столько же лет, как и той, которая выросла на камнях Акрополя из жезла Афины.
— Афина подарила оливу, Посейдон — воду, Дионис — виноградную лозу, — сказал Гермий. — Но кто подарил афинянам философию? Сократ и Платон…
Они долго рассматривали клепсидру, которая будила по утрам обитателей Академии.
— Уже завтра ты услышишь ее голос — звук вот этих флейт, — объяснял устройство клепсидры Гермий. — Когда к утру наполнится вот этот сосуд, вода приподнимет поплавок и откроет клапан в другой сосуд, который пуст. Вода хлынет в него, вытесняемый ею воздух устремится к отверстиям флейт, и они запоют. И тогда вся Академия наполнится голосами. Как ты думаешь, куда прежде всего устремятся слушатели?
— В экседру, — предположил Аристотель.
— Нет, — засмеялся Гермий. — Нет! В трапезную, мой друг. Ибо и философы не могут жить без пищи… Кстати, здесь не едят мяса, спят очень мало, здесь не принято шуметь, суетиться. Здесь принято, мой друг, слушать учителей и заниматься науками в тишине. Прочие же радости — там, — махнул рукой Гермий, — в Афинах… Никому не возбраняется покидать Академию, когда вздумается, но не стоит этим злоупотреблять, если ты избрал своими наставниками муз.
Комната, которую занял Аристотель, была более чем скромна: одна кровать, одно окно, один ларь для хранения одежды, несколько полок, на которых стояла посуда. Была еще небольшая кладовка, в которую вела дверь из общего коридора.
— Хвала богам, — сказал Нелей, когда Гермий показал им кладовку. — Здесь будет мое жилье. Но куда мы денем Тиманфа?
— Он станет жить с поварами, — ответил Гермий. — Кстати, надо внести в казну Академии несколько драхм — за пищу, которую вы будете получать в трапезной. Казначеем у нас назначен Гипподам, архонтом[26] же с утра избран Лисий из Селинунта — ему и отдашь деньги…
И в Стагире было немало мест, где царила тишина. Но здесь тишина была особенной — величественной, торжественной. На равнинах тишина лежит, в горных ущельях таится, здесь же она стояла, как стоят вековые платаны, серебристые тополя, тенистые гиганты вязы, как стоит свет над колоннами и статуями, посвященными богам и героям.
И когда Гермий ушел, а Нелей принялся благоустраивать жилище, Аристотель вышел из старого гимнасия и долго бродил по роще в одиночестве. И было ему так хорошо и так легко дышалось, как никогда и нигде. Он чувствовал, что величие природы, которая окружала его, — в честь разума, в честь человеческой мудрости, избравшей местом своего обитания эту рощу. И торжественная тишина ее — тоже в честь разума. И удивительно чистый свет, который лежал на полянах, струился сквозь листья деревьев, ослепительно блестел на заводях тихого Кефиса — тоже в его честь. Быть может, даже сами боги — Геракл, Прометей, Эрот и Гефест, чьи статуи украшали сад Академа, пришли сюда, чтобы почтить мудрость великого философа. Только самого философа не было здесь. И это накладывало тень сиротливости на все, что видел глаз.
Он обошел гимнасий с другой стороны и стал за деревьями, вслушиваясь в голоса, доносившиеся из раскрытых окон. Там шли занятия. Аристотель выделил из всех голосов один, который был громче других, и уловил слова:
— Истина присутствует повсюду. Для извлечения ее нам не нужны ни мастерская, ни инструменты, ни свет, ни тьма, ни горные вершины, ни морские глубины. Истина не прячется от нас. Душой своей мы причастны к истине извечно. И правильным размышлением мы находим ее…
