Итак, наш журналист и наш адвокат употребил слово и перо только для того, чтобы пробраться в палату. Это было его заветной мечтой; он сказал себе: «Я буду депутатом», — так же, как иные говорят: «Я буду поэтом». И действительно, во времена Второй империи он вместе с гг. Гарнье-Пажесом, Карно, Ферри, Геро и другими создает Консультативный избирательный комитет, — это дало ему возможность показать себя избирателям. Затем в 1863 и 1869 годах Флоке сделал попытку выставить свою кандидатуру в департаменте Эро, однако был побежден официальным кандидатом. Наконец 4 сентября пробил долгожданный час: Флоке — помощник мэра Парижа, потом делегат Комиссии баррикад, и 8 февраля 1871 года Париж избирает его в депутаты.
Благодарение всевышнему! Франция спасена! Однако спасение пришло не сразу, потому что во время борьбы между Версалем и Коммуной г-н Флоке счел благоразумным уйти в отставку. Он отбыл для увеселительного путешествия в Биарриц, был ненадолго арестован в Бордо, вернулся в Париж и сделался муниципальным советником, а в феврале 1876 года снова вошел в палату и уж больше ее не покидал. С тех нор Франция спокойна.
В депутате мы обрели знакомого адвоката: на трибуне та же бледная физиономия, голова запрокинута назад, стеклянные глаза, искривленный рот; а главное тот же голос, сухой и раздраженный, который вызывает у слушателей смутное чувство беспокойства. Теперь палата к нему уже несколько привыкла; но в первый раз Шарля Флоке слушали с таким глухим негодованием, что левые не без опасения выпускали его на трибуну, — он проваливал самые надежные дела, если брался их защищать.
Как оратор он неприятен — это единственная его отличительная особенность. У него нет ни проницательности г-на Тьера, ни мощи г-на Гамбетты, ни эрудиции г-на Жюля Симона, ни научной аргументации г-на Клемансо. По любому вопросу он выступает без вдохновения, без определенного плана, опираясь на случайные аргументы. Так может говорить любой человек. Я знал провинциальных адвокатов, которые говорили неизмеримо лучше. Беда в том, что по своей форме речи Флоке поразительно сумбурны. Нет, никогда еще во французском парламенте не слышали подобной галиматьи; это скорее отвратительно, чем смешно. Возьмите подшивку «Журналь офисьель», прочтите любую речь Шарля Флоке, сосчитайте количество словечек «который», «что», повторения, нелепые обороты, а главное, попробуйте что-нибудь понять в этой мешанине.
Я прекрасно знаю, что депутат не обязан хорошо говорить по-французски. Что сталось бы с нами, если бы мы требовали от наших политических деятелей литературной грамотности! Ведь даже самым видным из них, чей авторитет непререкаем, свойственно именно это презрение к красноречию и даже к простому синтаксису. Но в таком случае, чтобы находиться у власти, если ты и произносишь плохо написанные речи, необходимо, чтобы эти речи имели значительное и бесспорное влияние на палату. Но г-н Флоке и плохо говорит, и никакого влияния на палату не имеет. Он остался в толпе. Он ни в чем не проявил своей индивидуальности. Он ли, другой ли — совершенно безразлично. Флоке — это ничтожество.
И не сегодня-завтра такой человек станет министром? Ну разумеется.
Как! Ничем не проявивший себя журналист, безграмотный и бессильный адвокат и депутат, эта самовлюбленная бездарность, которая еще вчера была посмешищем Парижа, в один из ближайших дней возьмет в свои руки управление Францией? И только благодаря силе своего тупого упрямства? Ну конечно! Вы поистине наивны, если удивляетесь этому.
Все это логическое следствие современных событий. Власть находится в руках тех, кто умеет ее захватить. Ловкачи, которые владеют ею сейчас, естественно, не собираются ее отдавать, поэтому вперед, на видные места они выдвигают в качестве статистов свои креатуры. Г-н Флоке входит в состав такой вспомогательной труппы. Когда придет его очередь, он пройдется по сцене, а потом удалится за кулисы. Вот и все.
Комизм авантюры заключается в том, что — вы, быть может, не поверите! — г-н Флоке заставляет себя упрашивать, прежде чем принять портфель. По крайней мере, кое-какие газеты, усердно пролагающие ему путь к министерскому посту, трубят о том, что Флоке рассчитывает на длительное пребывание у власти и не намерен брать на себя никаких обязанностей, пока кабинету не будет обеспечено большинство в палате и сенате. Если это так, то позиция г-на Флоке является копией позиции самого г-на Гамбетты.
Мне думается, что в данном случае г-н Флоке излишне самоуверен и играет в опасную игру. Если он будет слишком долго выжидать, то может остаться на бобах. Ему необходимо смириться со своим уделом — быть орудием в руках г-на Гамбетты. Он это хорошо понимает, несмотря на свои колебания. Поэтому нет ничего интереснее, как проследить тактику карлика, который трясется от страха, что его могут раздавить высокие и толстые люди: он суетится, отправляется в провинцию произносить речи и проводить собрания, отчитывается перед своими избирателями, организует в двух или трех газетах трезвон о своей особе. Все равно! Он поступит благоразумно, заняв завтра совсем еще тепленьким место г-на Казо или г-на Констана, если он не хочет пасть с высоты, стоившей ему стольких усилий, на которую он вскарабкался после тридцати лет упорного выжидания.
Никто не избежит своей судьбы: г-н Флоке рожден для вторых ролей. Сколько бы он ни злоупотреблял терпением своих слушателей, это ни в коей мере не поднимет его политического веса и не сделает его необходимым человеком. Все приличные места уже заняты; остались лишь дыры, которые необходимо заткнуть. Поэтому г-ну Флоке предначертано войти в министерство через одну дверь и выйти оттуда через другую; ибо я не верю, что он находится на серьезном счету у г-на Гамбетты или у других претендентов. И когда он в течение часа подержит в своих руках портфель министра — фарс будет окончен, г-н Флоке сможет тушить свечи и ложиться спать.
В этом мы находим утешение — мы, которые настолько глупы, что даем власть над собой подобным людям. Если мы возмущаемся политическими скандалами и грязью, нам отвечают: «К чему вы занимаетесь политикой? Проще всего — запритесь у себя в доме и не читайте газет». Совет полезный. Я заперся у себя, вдали от людей; я больше не разворачивал ни одной газеты, я старался забыть все, вплоть до имен людей, стоящих у власти. И что же?! Несмотря на все это, я чувствовал в воздухе их посредственность и задыхался от нее; они были там, наверху, с их безграмотным французским языком, с их дурацкими идеями, которые превращали мое существование в тяжкое бремя. Разве это жизнь, если нельзя даже открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, из боязни быть отравленным политическим зловонием?
Нет, невозможно избавиться от этих людей, даже если бы вы этого хотели. Они засоряют воздух, заслоняют солнце, мы не можем жить в их тени. Единственное утешение, на которое мы можем рассчитывать, — это что, нажравшись до отвала за столом власти, они лопнут от несварения желудка. И потому я за то, чтобы г-н Флоке как можно скорей сделался министром, ибо я незамедлительно получил бы удовольствие видеть, как он сломает себе хребет.
ГАМБЕТТА
© Перевод А. Шадрин
Человек произносит речь, человек избирается депутатом, принимает участие в политических переворотах, приходит к власти. И вот за десять лет престиж этого человека непомерно вырастает, он — первый во Франции, первый — в Европе, во всем мире о нем говорят больше, чем о Корнеле, почти столько же, сколько о Вольтере. Нет газеты, которая каждое утро не трубила бы о нем в фанфары. Один его жест обсуждается в течение целой недели. Ему нельзя ни кашлянуть, ни высморкаться без того, чтобы по этому поводу не пролились потоки чернил. Из него сделали божество — я хочу сказать, что он царствует и, по-видимому, до скончания века будет вершителем наших судеб.
Таковы факты, и нас, критиков, наблюдателей и экспериментаторов, факты эти поражают, приводят в смущение. Откуда вся эта слава? Откуда это всемогущество? Мы не друзья и не враги этого человека, мы не хотим занять его место, точно так же, как не хотим подбирать крохи с его стола. Как людям, приверженным науке, нам только любопытно было бы разобрать его по частям, а потом снова собрать, чтобы понять, как он действует. Это — самое простое исследование человеческого механизма, и его можно произвести с полным бесстрастием, из одного только интереса к документальной стороне дела. Но, оказывается, именно этот вопрос разрешить не так-то просто. Когда мы судим о писателе, все очень легко: существуют напечатанные произведения, — они все объясняют. Виктор Гюго — великий лирический поэт нашей эпохи, Бальзак — ее великий романист, и это может быть доказано неопровержимыми документами. Но не будем забираться так высоко, возьмем первого попавшегося писателя, — его книги говорят о том, каково его значение. Когда же дело доходит до политического деятеля, тут вы сбиваетесь. Кончается всякая определенность, суждения свои вам приходится строить на зыбучем песке, — стоит произойти какому-нибудь событию, и песок этот перемещается.
