До тех пор, пока мы достоверно не определим, где и под каким именем упокоилась Ингигерд, обе версии имеют право на существование, и каждый сам вправе определять, какой из них отдать предпочтение.
Литература:
Древняя Русь в свете зарубежных источников. T. V. Древнескандинавские источники. М., 2009; Edberg R. Ingegerd Olof Skötkonungs dotter. Ett kvinnoöde fran vikingatiden. Stockholm, 1997; Jakson Т. Ingegerd, hustru till den ryske fursten Jaroslav den vise//Sigtuna-porten i Novgorod. Sigtuna, 1997; Ingelman-Sundberg С. Ingegerd — en bricka i det politiska spelet//Historiska Nyheter. 2004 — 2005; Алексеев С.В. Ярослав Мудрый. М., 2006; Гинзбург В.В. Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры. Вып. 7. 1940; Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX — XIV вв. М., 1978.
Упырь или Эпир?
Одним из тех ученых, кто пытался перекинуть свой мостик над обрывом, о котором писал Э.Г. Гейер, и поставить свой союз «и» между Швецией и Россией, был известный шведский славист, профессор славянских языков Стокгольмского университета Свен Андерс Шёберг. Круг его научных интересов был довольно широк: от первых памятников славянской письменности — новгородских граффити и берестяных грамот — до современного русского языка. Его языковедческие статьи, основанные на материалах Новгородского оккупационного архива 1611 -1617 гг., хранящегося в Швеции и частично изданного его учениками, познакомили с этим архивом широкие круги славистов в Швеции и за ее пределами.
Особый интерес Андерс Шёберг проявлял к истории шведско-русских культурных связей. Им были написаны статьи о переводчиках русского языка в Швеции, первых шведских изданиях книг на русском языке, а также о русских церковных колоколах в Швеции. Отмечая, что культурные связи между Россией и Швецией имеют глубинные корни, он стремился представить взаимовлияние и взаимообогащение двух культур во всем их многообразии, показать импульсы, не только исходящие из Швеции на Восток, но и получаемые ею с Востока. Этой теме он посвятил написанную им в увлекательной форме исторического расследования статью о рунорезце из Уппланда — Эпире, которого он отождествил с новгородским священником Упырем Лихим, имя которого сохранилось на копии библейской Книги Пророков, сделанной Упырем в 1047 г. для князя Владимира[5]. Шёберг заинтересовался им потому, что его имя, как он полагал, не могло быть русским, иначе получалось, что христианского священника звали «злобный упырь», а этого, по его мнению, быть не могло.
В 1980 г. в книге о граффити Софийского собора в Новгороде Шёберг нашел сведения о том, что кто-то, называвший себя Farman, написал на стене Софийского собора по-русски, но с ошибками: «Господи, помози рабу своему Фарьману, Глебову отроку (дружиннику князя Глеба — Г. К.)». Имя Фарман ранее встречалось ученому на одном из рунических камней, поэтому он предположил, что это один и тот же человек. Это натолкнуло его на мысль о том, что разгадка имени новгородского священника Эпира может заключаться в его скандинавском происхождении. Это казалось вполне вероятным, поскольку дочь шведского короля Улофа Шётконунга Ингигерд, ставшую в 1019 г. женой новгородского князя Ярослава, сопровождала многочисленная свита, в составе которой вполне мог быть священник. Имя Эпир означало «крикун» или «громогласный». Но именно громкий и сильный голос, по мнению Шёберга, требовался служителю православной церкви.
Чтобы установить, было ли имя Эпир распространенным в Швеции в XI в., он обратился к руническим надписям и установил, что в Швеции был только один человек с таким именем — рунорезец Upir (Opir), автор более 30 рунических надписей на камнях, живший в Уппланде в 1050 — 1100 гг. Таким образом, новгородский священник и шведский рунорезец были современниками. Приняв во внимание необычность и сходство имен, Шёберг предположил, что речь идет об одном и том же человеке.
Он еще больше укрепился в своем мнении, когда обнаружил, что один из камней Эпир подписал как Opir Ofeigr, т. е. Эпир Неробкий (Отважный). Шёберг предположил, что русское слово «лихой» имеет то же значение, что шведское ofeg, т. е. дерзкий, отважный. Так Шёберг уверился в том, что речь идет об одном и том же человеке. Более пристальное изучение рунических надписей Эпира дало еще некоторые подтверждения этому. Надпись на одном из наиболее известных рунических камней Эпира — камне из Шюсты — рассказывает о Руне и ее невестке Сигрид, по заказу которых была сделана надпись о четырех братьях, одного из которых звали Спьяльбуд. О Спьяльбуде сказано, что он умер в Хольмгарде в церкви Св. Олава. Характерно, что этот камень содержит дополнительные сведения только о том из братьев, который умер в Новгороде. Это дало Шёбергу основание предположить, что именно Эпир, покинув Новгород и вернувшись в Швецию, принес весть о смерти Спьяльбуда.
По мнению ученого, Эпир вернулся в Швецию после смерти Ингигерд и Владимира, когда положение шведов при княжеском дворе сильно пошатнулось, и это могло послужить для многих причиной их возвращения в Швецию. Тогда же королем Швеции стал Стенкиль, считающийся старшим сыном ярла Рагвальда, которого Ингигерд взяла с собой в Новгород. Сын Стенкиля Ингве, по всей вероятности, вырос и получил воспитание при дворе в Новгороде. Возможно, именно он попросил Эпира следовать за ним в Швецию.
Шёберг считает, что многие надписи на рунических камнях могут получить новое объяснение, если предположить, что Эпир жил на Руси. Так, например, надписи, начинающиеся со слов «Здесь лежит», считаются инспирированными с западноевропейских надгробных камней с латинскими текстами, которые были введены в Швеции католической церковью. Эпир мог узнать этот тип надписей в России, куда они пришли из Болгарии. Вполне возможно, что этот обычай в Швецию завез Эпир, который высек надписи в такой манере на двух из трех камней.
Шёберг отмечает, что на Эпире кончаются рунические надписи в Уппланде. Многие исследователи рунических надписей полагают, что это связано с изменением экономических отношений и организацией церквей и кладбищ: когда перестали ставить рунические камни вблизи жилищ, то интерес к ним как к мемориальным камням был утрачен. Но Шёберг дает другое объяснение. Он полагает, что руническая письменность в Уппланде исчезает в связи с тем, что в начале XII в. он подчиняется римско-католической церкви, не принимавшей народного языка и языческой рунической письменности.
Шёберг считает примечательным тот факт, что камни Эпира имеют кресты греческого типа, а не западноевропейские латинские кресты. Он отмечает также, что орнамент рунических камней, традиционно считающийся ирландским, может иметь и новгородское происхождение. Петли Эпира — так он называет плетеный орнамент его камней — это «звериный» орнамент, который имеется в русских рукописных книгах XII и XIII вв. Звери, напоминающие змей со шведских камней, составляют их заглавные буквы. В них есть узоры, похожие на петли Эпира.
Получив контроль над Скандинавией, римско-католическая церковь делала все, чтобы уничтожить все следы византийского влияния в Швеции. Но камни Эпира ей осилить не удалось.
Литература:
Sjoberg A. 1) Pop Upir' Lichoj and the Swedish Rune-carver Ofeigr Upir // Scando-Slavica. 28. 1982; 2) Öpir, runristare i Uppland och hovpredicant i Novgorod // Långhundraleden-en seglats i tid och rum. Uppsala, 1993; Шёберг А. Эпир-рунорезец Уппланда и придворный проповедник Новгорода // Чело. 1996/2; Карский Е.Ф. Славянская кирилловская палеография. М., 1979; Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. М., 1977.
Ярл и князь
Если россиянин, знакомый с историей своего отечества по историческим романам, попадет в Стокгольм, то, оказавшись на улице ярла Биргера, ону очевидно, не без гордости вспомнит, что именно этого шведа разбил когда-то на невских берегах князь Александр Ярославич Невский. Если шведы помнят Биргера как основателя Стокгольма, финны — как основателя Хямеенлинны, то для русских он — агрессор, меченный копьем новгородского князя. Так уж случилось, что на уровне обыденного сознания Биргер вошел в нашу историю как антипод Александра Невского. Поединок князя Александра и Биргера до сих пор является популярным сюжетом для художников и писателей[6].
Писать биографию Александра Невского крайне трудно. Немногочисленные источники, на основании которых потомки могут судить о нем, отличаются лаконичностью. К сожалению, этот вакуум иногда заполняется фантазиями и вымыслом, и делают это не только исторические романисты (что вполне допустимо), но и историки. Это касается и Невской битвы, в которой, как принято считать, встретились Александр Ярославич и Биргер Магнуссон. Как отметил В.А. Кучкин, «в исследованиях о Невской битве очень многое идет от позднейшей традиции, разного рода соображений и расчетов историков в ущерб свидетельствам ранних и достоверных источников». Шведские источники о ней не упоминают. Русских же источников, по сути дела, всего два: Новгородская первая летопись, которая велась в канцелярии новгородского епископа, и Житие Александра Невского, составленное во Владимире в 80-е годы XII в. Ни в том, ни в другом Биргер не упоминается. В летописи говорится, что шведы пришли с князем и «пискупы» (епископом. — Г. К.) без упоминания имен. Житие в различных редакциях называет предводителя похода королем. Только в Новгородской четвертой летописи (памятнике новгородской письменности конца XV — нач. XVI в.) упоминается искаженное имя предводителя шведов: Бергель (Белгер, Белгерь), взятое из «Рукописания Магнуша».
