К началу 1670-х его отец оставался еще в цветущем возрасте. Отстрадав полугодовой с лишним траур по первой жене, Алексей Михайлович принялся отыскивать новую невесту. Начался «царский смотр» пригожих девушек. Вельможи составили ему знакомство с юницей — Натальей Кирилловной Нарышкиной[10]. Ее государь сделал второй супругой. Это произошло в январе 1671 года.
Наталья Кирилловна родит государю крепкого здорового мальчика Петра, ставшего впоследствии императором Петром Великим, а также двух девочек. Старшая из них, Наталья, пополнила «девчачье» окружение царевича Федора, пережила его самого и скончалась после русского триумфа в Полтавской и Гангутской баталиях. А вот младшенькая, Феодора, скользнет по его судьбе бледным видением и уйдет на свидание к Богу в возрасте младенческой невинности.
Трудно сказать, до какой степени второй брак царя отдалил его от детей, родившихся прежде. Нет семей, где новая женитьба многодетного отца происходит безболезненно. Очевидно, и Федор Алексеевич печалился: матери нет, рядом с отцом теперь — чужой человек…
Кроме того, на горизонте появилась некая трудность, связанная с престолонаследием. До поры до времени страшная суть ее дремала, но минет несколько лет, и она пробудится, чтобы нанести удар. К 1671 году царевич Федор оставался старшим из сыновей Алексея Михайловича. Прошел год, у Натальи Кирилловны родился сын Петр. И… как знать, кому предпочтет теперь стареющий отец отдать трон: старшему или же любимому «поскребышу»? Особенно если учесть неприятное обстоятельство: в годы Петрова младенчества Федор был ужасно искалечен.
На сей счет существует лишь один рассказ, в достоверности которого можно бы и усомниться: свидетельство принадлежит «заинтересованному» человеку. Однако его косвенно подтверждает медицинская проблема, преследовавшая Федора Алексеевича во взрослом возрасте, — время от времени ему становилось трудно ходить. Известно, что он обожал ездить на лошадях, и, возможно, не из лихости. Езда ему давалась легче, нежели ходьба.
Итак, по словам большого вельможи Артамона Матвеева, бывшего в «приближении» у Алексея Михайловича, царевич Федор пострадал в детстве от несчастного случая. Мальчик вознамерился «…прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Феодор сел на нее, хотя быть возницею у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала в дыбы, сшибла с себя седока, и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земли Феодора и измяли у него грудь, от чего он и теперь чувствует беспрерывную боль в груди и спине»[11]. Возможно, пострадал позвоночник, а это проблема на всю жизнь.
Теплое, солнечное детство выпало на долю царевича Федора. Зато сменилось оно горьким отрочеством.
* * *
Ко всем семейным и медицинским проблемам, обрушившимся на его бедную голову, добавилась гроза, имевшая совсем другое происхождение. Громовые раскаты, звуча то тише, то громче, надвигались на столицу с юга и востока, от Волги.
В Нижнем и Среднем Поволжье запылало грандиозное восстание под предводительством донского казачьего атамана Степана Тимофеевича Разина. Правительство утратило контроль над значительной частью страны. В 1650—1660-х годах Московское государство должно было вести дорогостоящие, кровопролитные войны с Речью Посполитой и Швецией. Потери и расходы тяжким бременем легли на плечи служилых людей, посада, крестьянства. Многие, несмотря на законодательный запрет, бежали со своей земли, бросали дома, хозяйство и пытались обосноваться на окраинах огромной страны: в Сибири, на Дону, в Нижнем Поволжье. Государство не располагало там столь значительным административным аппаратом, чтобы всерьез препятствовать переселенцам. Ведь всю эту обширную территорию присоединили к владениям московских государей относительно недавно, а в годы Смуты власть над нею была надолго потеряна… К середине XVII века Среднее и Нижнее Поволжье являло собой образец двоевластия: несколько городов, где сидят присланные из Москвы воеводы с маленькими гарнизонами, а вокруг них на множество верст — казачья вольница, запросто принимавшая беглую голытьбу; сильные, до конца не замиренные общины татар, мордвы, чувашей; редкие поселения русских крестьян-землепашцев и усадьбы дворян. Энергичный атаман мог противопоставить царским войскам значительно большую силу: отряды опытных вояк-казаков — неспокойного, бродячего населения, привычного к суровой жизни и без радости взиравшего на строгие московские порядки. Недовольство усиливалось церковным расколом: влияние староверов на окраинах было исключительно сильным, а это означало еще один повод для столкновения с властями.
Разинское войско отправилось на Волгу, взяло в мае 1670 году Царицын[12] и устроило там бойню. Особенность больших русских восстаний такова: всякий раз на территории, контролируемой бунтовщиками, теряют силу и законы, и устои традиционной нравственности. Жизнь идет без правил, и единственное право, действующее в такие моменты, — право силы. Соответственно, значительная часть «социальной борьбы» тех времен укладывается в рамки кровавой и беспощадной уголовщины.
Мятежные казаки Степана Разина вошли в Астрахань, Самару, Саратов. Страшен был их напор. Бунтовское движение разливалось всё шире и шире. Волны неистовой казачьей стихии били в стены Симбирска. Еще немного, и возникла бы угроза самой Москве. Покуда царь устраивал брачные дела, Поволжье кипело бешеной борьбой титанических сил — хаоса и порядка. Из этого противостояния могла родиться новая Смута. Немногого недоставало! К счастью, одолел порядок. Кровавую разинщину подавили, ее вождя казнили на Болотной площади столицы летом 1671 года.
Мужающий царевич Федор мог видеть, чего стоит государственный порядок, какая жестокость требуется порой для его поддержания. Казачьего атамана четвертовали при большом стечении народа. Горькое, жуткое зрелище. Кровь его впиталась во влажную почву Замоскворечья. Ужас, сотрясавший державу на протяжении года, схлынул. Но в памяти у отрока Федора осталось: смерть, кровь, страх — вот плоды того, что в обществе не удалось поддержать мир. И, наверное, задавался он вопросом: одни ли свирепые разинцы виноваты в развязывании мятежного урагана или к тому их подтолкнуло корыстолюбие воевод? Или, может быть, сам государственный порядок нуждается в реформировании — какая-то ржа разъела тяжкие его шестеренки?
Федор Алексеевич видел казнь, предписанную его отцом. Царевича научили не бояться чужой смерти. Его научили казнить непокорных, если это потребуется. Но еще и заронили, думается, отроку в душу мысль: применение силы — крайняя мера… до нее надо испробовать иные способы управления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
