Мойна с Мильде тоже приблизились к нам.
— Ну как? — спросил у них Моке.
— Мимо, — ответили оба лесника.
— Я видел, что вы промахнулись на равнине, ну а в лесу?
— То же самое.
— Вы уверены в этом?
— Мы нашли обе пули, они застряли в стволах деревьев.
— Не может быть, — сказал Ватрен.
— Да, это невероятно, — согласился Моке, — и тем не менее, я покажу вам кое-что еще более удивительное.
— Покажи.
— Смотрите, что это здесь на снегу?
— Волчий след, черт возьми!
— А вот здесь, около правой передней лапы, что это?
— Маленькая ямка.
— До сих пор не поняли?
Охотники удивленно переглянулись.
— Что, теперь догадались? — продолжал Моке.
— Это невозможно! — ответили они ему.
— Но это так, и сейчас я вам это докажу.
Моке сунул руку в снег, немного поискал и с победным криком извлек сплющенную пулю.
— Смотрите-ка! — сказал я. — Моя пуля.
— Вы ее узнаете?
— По-моему, ты ее пометил.
— Каким знаком?
— Крестом.
— Вот видите, господа, — сказал Моке.
— Теперь объясни нам, в чем дело.
— Так вот: он отвел от себя обычные пули, но у него нет власти над пулей этого мальчика, помеченной крестом. Она ударила его в плечо, я видел, как он укусил себя.
— Но, если пуля попала ему в плечо, — спросил я, удивленный молчанием и испугом охотников, — почему она его не убила?
— Потому что она не из золота и не из серебра, малыш, а только золотые и серебряные пули могут пробить шкуру дьявола и убить того, кто продал ему душу.
— Что же, Моке, — вздрогнув, спросили охотники, — ты думаешь…
— Да, черт возьми! Готов поклясться, что это был волк башмачника Тибо.
Охотники переглянулись.
Двое или трое перекрестились.
Казалось, все разделяли мнение Моке и знали, кто такой волк башмачника Тибо.
Один я ничего не понимал.
— Но, в конце концов, — потребовал я, — объясните мне, что это за волк башмачника Тибо!
Моке не решался ответить.
— Ах да! — воскликнул он наконец. — Генерал сказал, что вам можно будет узнать это, когда вам исполнится пятнадцать лет. Вам ведь уже больше, не так ли?
— Мне шестнадцать, — гордо ответил я.
— Так вот, мой дорогой господин Александр, волк башмачника Тибо — это дьявол. Вы ведь просили меня вчера рассказать вам какую-нибудь историю?
— Да.
— Пойдемте сейчас ко мне, и я вам ее расскажу — да какую!
Лесники и охотники расходились, молча обмениваясь рукопожатиями; каждый двинулся в свою сторону; мы вернулись к Моке, и тогда он рассказал мне ту историю, которую вы сейчас прочтете.
Может быть, вы спросите, отчего я так долго не рассказывал вам ее. Она была скрыта в одной из ячеек моей памяти. Я мог бы сообщить вам, по какому случаю извлек ее оттуда три дня назад, но боюсь, что это не слишком интересно и лучше немедленно начать мой рассказ.
Я говорю «мой рассказ», хотя, наверное, следовало сказать «историю Моке». Но, право же, когда высиживаешь яйцо тридцать восемь лет, начинаешь думать, что сам его снес.
I
НАЧАЛЬНИК ВОЛЧЬЕЙ ОХОТЫ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА
Сеньор Жан, барон де Вез, был страстным охотником.
Когда вы идете прекрасной долиной из Берваля в Лонпре, слева от себя вы видите старую башню; она стоит уединенно и кажется от этого еще более высокой и грозной, чем она есть на самом деле.
Сегодня владелец этой башни — старый друг пишущего эти строки, а к ее виду все так привыкли, хотя он и страшен, что летом крестьяне садятся отдохнуть в ее тени так же беззаботно, как пронзительно кричащие стрижи, что носятся на своих больших черных крыльях, или нежно щебечущие ласточки, которые каждый год вьют там свои гнезда.
Но в те времена, о коих пойдет речь, около 1780 года, замок сеньора де Веза выглядел совсем не так, как сейчас, и приближаться к нему было не вполне безопасно. Время не смягчило облик этой мрачной и суровой постройки двенадцатого или тринадцатого века. Конечно, часовой в сверкающем шлеме уже не расхаживал взад и вперед по стене, во дворе не было звонко трубящего в рог лучника и у потерны не стояли два вооруженных стражника, готовые по первому сигналу тревоги опустить решетку и поднять мост. Но само уединенное положение замка, где жизнь, казалось, замерла, придавало, особенно по ночам, этому сумрачному гранитному великану устрашающее величие, присущее безмолвным и неподвижным предметам.
Впрочем, владелец старого замка не был злым человеком и, как говорили те, кто достаточно хорошо его знал и судил о нем не поверхностно, мог скорее испугать, чем причинить вред.
Разумеется, это касалось только людей. Для обитавших в лесах зверей это был смертельный враг, жестокий и беспощадный.
Сеньор Жан был начальником волчьей охоты у монсеньера Луи Филиппа, герцога Орлеанского, четвертого по счету из носивших это имя; эта должность давала ему возможность удовлетворить свою необузданную страсть к охоте.
Если речь шла о любом другом предмете, барона Жана, хоть и не без труда, все-таки можно было переубедить; но во всем, что касалось охоты — если только благородный сеньор забивал себе что-либо в голову, — он должен был высказаться до конца и добиться своего.
Как рассказывали, он был женат на незаконнорожденной дочери принца; это родство вместе со званием начальника волчьей охоты давало ему почти неограниченную власть во владениях его прославленного тестя — власть, которую никто не решался оспорить, особенно с тех пор, как его высочество герцог Орлеанский в 1773 году женился вторым браком на г-же де Монтессон и почти перестал появляться в своем замке в Виллер-Котре, а жил в прелестном доме в Баньоле́, принимал там самых остроумных людей того времени и играл в комедиях.
Ни одного Божьего дня — радовалась ли земля солнцу, грустила ли под дождем, укрывала ли зима поля белым саваном, разворачивала ли весна на лугах свой зеленый ковер, — ни одного дня не проходило без того, чтобы от восьми до девяти часов утра ворота замка не распахивались настежь и в них не появился бы сеньор Жан. За ним шел главный доезжачий Маркотт, за Маркоттом — охотники, следом слуги вели на сворах собак под присмотром метра Ангулевана, помощника доезжачего, который, подобно палачу в Германии, шествующему после знати и впереди мещанства как последний из дворян и первый мещанин, шел позади охотников и впереди псарей.
Вся эта охота была богато снаряжена: английские лошади, французские собаки; лошадей было двенадцать, собак — сорок.
С этими двенадцатью лошадьми и сорока собаками барон Жан шел на любого зверя.
