Критика же окончательно впала в депрессию. Выяснилось, что любая публикация, вплоть до самой разгромной, работает на рейтинг автора, а читатель-покупатель забил болт на рецензентов и берет продукт, как правило, ориентируясь на яркость обложки и звучность названия. Вл. Гаков лет пять назад заперся в малогабаритной, но комфортабельной башне из слоновой кости и на все предложения выйти поговорить брезгливо отплевывался. Впрочем, недавно он издал уникальную во всех отношениях «Энциклопедию фантастики», взяв роскошно скандальный реванш за долгие годы молчания. Волны от «Энциклопедии» расходятся до сих пор, вызывая гноеточение завистников и педантов. А. Кубатиев замолчал. Куда-то исчез К. Рублев. Л. Михайлова занялась изданием журнала американской фантастики. Саратовский критик Р. Арбитман обнаружил склонность к литературным мистификациям и написанию политических триллеров. Горек счет потерь…
Помню, Валун тоже рассуждал об этих грустных материях. Триада «Читатель — Издатель — Писатель» ему чем-то напоминала некую сакральную троицу, причем цикличность их взаимоотношений подозрительно смахивает на дела одной древней семейки «Изида — Озирис — Сет». Нюанс только в том, что не сразу разберешь, кто из них кто. Я не сразу понял, что он имеет в виду; он пояснил, что здесь нет жестко фиксированной связи, каждый из фигурантов по очереди выступает в роли того или иного мифологического персонажа. В этом смысле попытки пресловутого Госкомиздата и ему подобных структур советского времени разорвать эту цикличность — всего лишь желание разорвать порочный круг вечного умирания и воскрешения, желание воспроизвести некую истинную неподвижность.
6
Квартиру Валуна я поначалу не узнал: пустые комнаты без мебели, картонные короба в углу и запах нежилого помещения. Дима пояснил, что вдова продала квартиру и с доплатой переезжает в более приличный район. Мы прошли в комнату, которую раньше занимал Валун. На подоконнике лежали папки с бумагами, на стенах кое-где сохранились плакаты с кинозвездами и цветные вырезки из журналов.
Мы присели на коробки с книгами. Дима посетовал, что не может предложить чаю, все уже собрано и многое вывезено. Это ему напоминает, добавил он, отечественную культуру. Только на миг отвернешься, отлучишься ненадолго, а ситуация изменилась, исчезло все знакомое, где-то жизнь продолжается и бурлит, а ты остался в захламленном сарае.
Я возразил ему в том смысле, что культура — это не испытания рысистых и не тараканьи бега, хотя на посторонний взгляд столичные тусовки производят тягостное впечатление. Столичный бомонд нашпигован халтурщиками, как сицилианская колбаса оливками. На это он только небрежно бросил, что в категориях вечности культура и халтура нерасчленимы, еще неизвестно, кто был самым великим, скажем, поэтом античности, а сохранилось лишь имя Гомера, который в свое время был, может, всего-навсего везучим халтурщиком и политической проституткой. Что, если через пару тысяч лет от нынешнего изобилия письменников в памяти потомков уцелеет только какой-либо плодовитый графоман? Вот критики-то в могилах повертятся на страх гробовым червям!
Эта апология халтуре меня быстро утомила. Сюжетец не самый свежий, хотя вполне утешает неудачников. Я спросил Диму, не доводилось ли ему пробовать свои силы в литературе? Тут он заскучал, сменил тему и ткнул пальцем в папки с бумагами.
Он добросовестно и по листку изучил все записи Валуна и пришел к выводу, что тот немного перебрал с китайской классикой, перечитывая каждый год практически все, что у нас переводилось и было издано. Обчитавшись, Валун решил, что некогда произошло переселение государственных душ. Что-что произошло, не понял я, каких душ? Государственных, повторил Дима. Речь идет не о классической персональной инкарнации и реинкарнации, а именно о государственной душе или, если угодно, душе государства, этноса, народа. Расхожие выражения «душа народа», «дух нации» — это не просто образные словосочетания. Ага, сообразил я, речь идет о юнгианском коллективном бессознательном. Нет, возразил Дима, гораздо сложнее, это хитрая структура, напоминающая соты, где каждая персональная душа имеет коллективный ингредиент, а индивидуальная составляющая отдельной души включена в целокупность. В зависимости от исторического ландшафта и биофизического предопределения развивается та или иная сторона, и тогда говорят о склонности к коллективизму, общинности либо же к индивидуальности, эгоцентризму.
Весь это бред я выслушал невозмутимо, только в конце не выдержал и спросил: при чем все-таки китайцы? Притом, ответил Дима: некогда произошла своеобразная рокировка государственных душ — мы махнулись с китайцами. Милое дело, усмехнулся я. Ведь мы, как сказал поэт, скорее всего хоть и азиаты с раскосыми и жадными глазами, но все же скифы, а не жители Поднебесной. А если и согласиться с домыслами Валуна, то когда же произошло сие прискорбное событие?
Тут выяснилось, что Валун именно это пытался выяснить. Судя по записям, ход его размышлений был приблизительно таков. Поначалу он решил, что это произошло не так уж и давно. Он отождествил Великую Китайскую стену с «железным занавесом» и предположил, что инкарнационным отражением императора Цинь Шихуана был Сталин. Оба они были крутыми ребятами, быстрыми на расправу с врагами внешними и внутренними. Но это решение лежало на поверхности, было слишком очевидным, а значит, неверным. Тогда он предположил, что на эту роль годится Ленин. Предание гласит, что после смерти грозного императора народу 60 лет боялись объявить о его кончине, опасаясь смуты. Наш почти столько же пролежал без захоронения и посейчас лежит. Стоило усомниться в том, что он «живее всех живых», как все посыпалось. Тут Валун нащупал одну нумерологическую тонкость — имя императора вовсе не было именем, оно просто означало Первый циньский император, за ним должен был следовать Эр (то бишь Второй) и так далее. Ко всему еще законы магической контаминации не допускали прямого подобия: если в первом делании имело место ограждение, изоляция, то во втором должно следовать нечто противоположное.
Всплыла фигура Петра Первого. Действительно, он «пробил окно», то есть совершил обратное действие, всячески стремился вывести Россию из изоляции, не полагал соседей варварами, а, наоборот, ездил к ним учиться и так далее… Да и нравами они были схожи, здесь как раз наличествует должное совпадение индивидуальной составляющей: один, например, спалил конфуцианские книги вместе с мудрецами, второй порушил «древлее благочестие», а уж старообрядцы принялись сами себя палить вместе с книгами. Да и по времени вроде бы выходило складно — ежели до той поры заезжие гости в силу своей неблагодарности просто поносили местные обычаи, то с той поры стали уже поговаривать о загадочности русской души. Ерунда, возмутился я, таких версий можно придумать сколько угодно. Вот, например, англичане и японцы тоже махнулись госдушами. Английский файф-о-клок — почти ритуальное распивание чая — в некотором смысле не уступает в изощренности японской чайной церемонии, выродившейся в зрелище для туристов. После этой рокировки англичане помягчели, растеряли империю, в которой никогда не заходило солнце, а японцы, напротив, ныне обуреваемы идеей мирового господства, имперская же закваска крепко бродит в умах жителей Страны восходящего солнца.
Дима вежливо улыбнулся, но не стал развивать эту тему. Он сказал, что подобные рокировки — самое обычное дело в истории человечества. Общий баланс не меняется, хотя государственная душа накладывает отпечаток как на персональную судьбу конкретной личности, так и на изгибы исторического пути той или иной страны. Но здесь следует учитывать не сам факт рокировки, а метафизический аспект некоторых действий, порожденных аберрацией менталитета, неизбежного в этом случае. Последствия вполне предсказуемы, но выявить их истинную сущность практически невозможно. Так, Петр, «прорубив окно», открыл прямую дорогу для демонов, которые, как известно, не ходят кривыми путями. Ну да, нетерпеливо согласился я, потому китайцы и делают коньки крыш закругленными. А еще можно со вкусом порассуждать о лабиринтах, как ловушках для демонов. Но разговор-то не об архитектуре, а о фантастике! Однако Дима гнул свою линию. Он стал доказывать мне, что вот уже почти три века, как Россия превратилась в поле битвы между демонами Востока и Запада. Знаем мы этих демонов, не удержался я от реплики, как-никак в свое время сдавали экзамены по марксизму-ленинизму.
Он не отреагировал на мои слова и продолжал рассуждать о таких высоких материях, что я перестал что-либо понимать. Один фрагмент, правда, был забавен. Речь шла о том, что Дима называл локальными возмущениями или инкарнационной интерференцией. Он пояснил, что в свое время истинными иудеями себя считали английские пуритане, затем американские сектанты. Нечто подобное имело место и в нашем столетии. Так, возникший в начале тридцатых годов на Ямайке культ растафари обожествлял эфиопского негуса Хайле Селассие I. Растаманы утверждали, что Библия изначально была создана на амхарском языке, а затем ее перевели на другие языки, извратив, естественно, смысл. А что касается избранного народа, о коем говорится в Ветхом Завете, так это эфиопы. От эфиопов Дима плавно перешел к арийцам, коими в последнее время объявляли себя все кому не лень, а потом снова вернулся к китайцам. Истинные же китайцы, коими мы являемся, сказал он, должны выполнить свое историческое предначертание в великой битве демонических сил. Это страшная битва, потому что она как бы и не ведется вовсе. Образно говоря, когда два равных по силе борца сцепились в решающей схватке друг с другом, то со стороны они кажутся застывшими, потому что первое же неверное движение любого из них окажется роковым. Вот они и напрягают свои силы, чтобы удержать смертельное равновесие на краю обрыва, внизу застыли в таких же гибельных объятиях демоны помельче, а в небесах состыковались омерзительно могущественные силы, о коих не то что сказать, но и помыслить страшно. Есть в этом континууме место и нам…
