послал Вашей жене открытку из Венеции, куда я поехал на Пасху в тщетном ожидании преждевременно обрести дыхание весны и отдых.
Примечательно, что в тот самый вечер, когда я формально признал Вас в качестве старшего сына и помазал Вас в наследники и кронпринцы, Вы в свою очередь совлекли с меня достоинство отца, каковое разоблачение Вам, кажется, столь же пришлось по душе, как мне — облачение Вашей особы. Ныне я боюсь вновь превратиться в отца, если заговорю о своем отношении к полтергейсту, однако я должен это сделать, поскольку всё обстоит иначе, чем Вы можете предположить. Я не отрицаю, что Ваши сообщения и Ваш эксперимент произвели на меня сильное впечатление. Я решил понаблюдать после Вашего отъезда и излагаю Вам результаты. В первой моей комнате громкий скрип там, где две тяжелые египетские стелы покоятся на дубовых полках книжного шкафа, так что это вполне ясно. Во второй, там, где мы слышали, скрипит очень редко. Сперва я считал достаточным доказательством, если столь частый шорох никогда больше не повторится после Вашего отъезда, однако он изредка возобновлялся, правда, вне всякой связи с моими мыслями и вовсе не тогда, когда я думал о Вас или об этой Вашей любимой проблеме (и сейчас его нет, добавлю сразу же). Однако другое наблюдение тут же лишило ценности первое. Вместе с чарами Вашего присутствия рассеялась и моя вера или, по крайней мере, готовность верить; мне вновь по каким-то внутренним мотивам кажется совершенно невероятным, чтобы могло происходить нечто в подобном роде, и лишенная духов мебель глядит на меня, точно на поэта обезбоженная природа, которую покинули греческие боги. Итак, я вновь надеваю роговые отцовские очки и наставляю любимого сына сохранять ясность рассудка, и лучше недопонять чего-либо, чем приносить столь великие жертвы во имя понимания; я качаю седой головой над идеей психосинтеза и размышляю: да, таковы они, эти юноши, подлинную радость доставляют им лишь те области, куда они не должны вести нас за собой, куда мы уже не поспеем со своим коротким дыханием и усталыми ногами…»[9] В течение восьми лет переписки было написано 263 письма, которые в полной мере демонстрируют не только развитие научных взглядов исследователей на проблемы психоанализа, но и эволюцию их отношений.
Уже в сентябре 1907 года Юнг выступал на Международном конгрессе психиатрии и неврологии в Амстердаме, представляя проблему истерии с позиций психоанализа, за что был подвергнут серьезной критике со стороны коллег, не принимавших взгляды Фрейда. В основе этого доклада лежал случай молодой девушки из России Сабины Шпильрейн. Позднее она тоже стала известным психологом, чьи работы явились весомым вкладом в развитие идей психоанализа.
Сабина родилась в Ростове-на-Дону 25 октября 1885 года в семье еврейского купца. Смерть младшей сестры стала катализатором для шестнадцатилетней Сабины, оказав влияние на развитие нервно-психического расстройства, в основе которого лежали нездоровые семейные отношения. Отец не только предъявлял чрезмерные требования к своим детям в плане обучения и воспитания, но и жестоко наказывал их за невыполнение его распоряжений. Мать же, будучи женщиной истеричной и неудовлетворенной своим браком, вымещала злобу на детях.
Психическое состояние Сабины Шпильрейн к 1904 году стало крайне тяжелым. Девушка могла в течение длительного времени не общаться с близкими, отвечая им лишь нечленораздельными звуками и гримасами. Вместе с тем она страдала от навязчивых идей, кошмаров, тиков, шокировала окружающих эксцентрическим поведением. Ее настроение было крайне неустойчивым — плач неожиданно сменялся истеричным смехом. Сабина жаловалась на сильные головные боли, не переносила даже малейшего шума и болезненно реагировала на присутствие посторонних людей. Было принято решение вывезти ее в Швейцарию. После пребывания в санатории в Интерлакене в августе 1904 года, где ей поставили диагноз шизофрения, Сабина была направлена в Бургхольцли. Там ее лечащим врачом стал Карл Юнг.
Принято считать, что именно к Шпильрейн Юнг впервые на практике применил психоанализ, сосредоточившись на проработке ее навязчивых фантазий и переживаний, поставив ей диагноз «тяжелое истерическое расстройство». По всей вероятности, Юнг применял психоаналитические методы лишь отчасти, отказавшись, например, от метода свободных ассоциаций и заменив его ассоциативным тестом. Главным же фактором, повлиявшим на улучшение состояния Сабины, оказались не психоаналитические методики, а отношения с врачом. Уже в июне 1905 года курс терапии был успешно завершен. Однако Сабина Шпильрейн влюбилась в своего психотерапевта. Возникшие чувства, а позднее и отношения в истории психологии станут классическим примером переноса — бессознательного трансфера ранее пережитых эмоций и переживаний, проявлявшихся в отношении одного лица, на другого человека, и контрпереноса — аналогичного процесса, возникающего у терапевта в отношении клиента.
В мае 1905 года Юнг написал Фрейду краткий отчет о случае Шпильрейн, в котором среди прочего значилось: «…В ходе лечения пациентку угораздило влюбиться в меня. Она постоянно потчует мать ужасными небылицами об этой любви, и отнюдь не последним поводом к тому является тайное злорадство, которое она испытывает, запугивая мать. Поэтому ее мать готова в случае необходимости передать ее на попечение другого врача, с чем я, естественно, согласен»[10].
Тем не менее взаимоотношения Шпильрейн с Юнгом сначала были ученическими. Сабина поступила на медицинский факультет Цюрихского университета, а в 1911 году защитила диссертацию под руководством Юнга и Блейлера, посвященную психоаналитическому методу в исследовании шизофрении, и стала первой женщиной, получившей ученую степень в этой области.
В конце концов между бывшей пациенткой и врачом возникла интимная связь, о которой известно по переписке Юнга и Шпильрейн. Сабина даже хотела родить Карлу Юнгу ребенка и назвать его Зигфридом (очевидно, под влиянием обоюдного увлечения Вагнером). При этом жена Юнга Эмма в эти годы родила ему пятерых детей. В 1904-м родилась Агата, в 1906-м — Анна, в 1908-м — Франц, в 1910-м — Марианна, а в 1914-м — Эмма.
Близость между Юнгом и Шпильрейн стала достоянием общественности летом 1909 года, когда мать Сабины стала получать анонимные письма, вполне вероятно, от супруги Юнга, в которых говорилось о романе ее дочери. В это же время сама Шпильрейн писала Фрейду, возможно, надеясь, что он поможет разрешить сложившуюся ситуацию: «Дорогой профессор Фрейд. <…> Я мечтаю расстаться с ним, сохранив любовь. Я имею опыт анализа, достаточно хорошо знаю себя и уверена в том, что мне будет лучше любить à distance. Сдержать свои чувства я не могу, поскольку, отказавшись от любви к Юнгу, я вообще утрачу способность любить… Профессор Фрейд, я далека от того, чтобы обвинять Юнга, опережая Вас! Как раз напротив: я буду счастлива, если кому-нибудь удастся доказать мне, что он достоин любви, что он не подлец. <…> Что ж, жалобы на вероломного любовника не помогут… Четыре с половиной года назад доктор Юнг
