Читаем без скачивания Полное затмение - Лиз Ригби

— Я не могу, профессор, - отвечал Ломакс.

— И все же подумайте. Все вокруг меняется, Ломакс.

Ломаксу не нравились перемены. Его раздражала атмосфера реорганизации. Он старался не обращать внимания на слухи о сокращении работ. Ломакса не интересовали ухищрения управленцев и старания некоторых руководителей обсерватории увеличить фонды. Он не хотел участвовать в создании нового общественного имиджа обсерватории. Ломакс всегда утверждал, что деньги, вложенные ради привлечения туристов в звуковые и световые эффекты, тратятся впустую. И он совершенно не собирался сбривать бороду.

В это мгновение вошла Джулия. Берлинз спросил:

— Как по-вашему, Ломаксу стоит сбрить бороду?

Джулия нарочито медленно обдумывала вопрос профессора. Она наклонила голову сначала в одну сторону, затем в другую и пристально вгляделась в подбородок Ломакса. Ответить бы ей таким же пристальным взглядом, однако Ломакс понимал, что ему это не под силу.

— Ну что же, - Джулия улыбнулась, - это зависит от того, кем вы хотите стать.

— Я с двадцати лет хожу с бородой, - сказал Ломакс. - Даже и не помню, что там под ней.

— Может быть, вам ее немного подрезать?

Слова Джулии напомнили ему Кэндис. Она всегда уговаривала Ломакса подрезать бороду, сменить одежду или подстричь волосы.

— Нет, волосы все равно как-нибудь да попадут в спектрограф, - сказал Берлинз. - Ломакс у нас недотепа и гордится этим. Он оставляет свои вещи по всей обсерватории. Ручки, диски, бумаги, фотографии. Однажды он с кем-то поменялся столами, и обнаружилось, что ящики полны недоеденных бутербродов. Большинство находились в различных стадиях разложения, а некоторые практически окаменели. Он яростно грызет ручки и потом ходит весь день с чернилами на губах. Посмотрите, сколько пуговиц осталось на его рубашке. Джулия, мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто все ученые похожи на него.

— А я и не думаю, - спокойно ответила Джулия.

Ломакс изобразил на лице обиду.

— Подобная неаккуратность обличает неорганизованность ума. Мы, естественно, встревожены. Ненаучный подход, если угодно. А что касается остального, то Ломакс обладает незаурядными способностями. -*** - Он хочет, чтобы ты загладил свой промах, - объяснила Ким, когда на следующий день Ломакс поделился с ней вчерашним разговором.

— И как я могу загладить свой промах, не сбривая бороды?

Предыдущим вечером компания направилась в город. Целый день они похвалялись друг перед другом тем, как напьются вечером, однако Ким донесла, что никакого буйства не случилось - состоялся респектабельный ужин в респектабельном ресторане. Парочка астрономов уснула. Добермену так и не удалось подцепить обещанных Йоргену женщин.

Вечеринка завершилась в аптеке, где коллеги купили Ломаксу дешевую бритву. "Гладкое бритье" - золотыми буквами было написано на ручке. Утром бритву подарили Ломаксу, он с улыбкой принял подарок, но бриться все равно отказался.

— Похоже, он считает, что если бы ты носил костюм и стригся, как Йорген, то они бы больше тебя ценили. Одни проблемы с тобой, а. Ломакс? - сказала Ким.

— Я считаю, что меня и так воспринимают серьезно, - про-бормотал Ломакс. - Не нравится мне быть в центре внимания.

— Мне-то можешь не объяснять - сама такая. Потому и люблю тебя.

Ломакс огляделся. Наступило время еды. Семейные обеды всегда были для Ломакса чем-то большим, чем просто еда, но ежедневное трехразовое сборище ученых способно было утомить кого угодно. Здесь завязывались или гибли дружеские связи, лидеры утверждали свои притязания, формировались и распадались коалиции. И если вы чувствовали усталость от жизни в обсерватории, то прежде всего усталость от всех этих завтраков, обедов и ужинов.

— Пять лет назад, - начал Ломакс, - нет, даже два года назад никто из них не носил галстуков. Это все Диксон Драйвер.

Диксон Драйвер был новым директором обсерватории. С самого начала работы он настоятельно советовал некоторым ученым изменить подход к работе, то есть сделать его более рациональным.

— Вот посмотри на Добермена в застегнутом на все пуговицы пиджаке. Я работал с ним в Сен-Кристофе, и тогда он не носил ничего, кроме джинсов.

Ким пожала плечами:

— Добермен честолюбив, да и мир меняется.

Ломакс подумал о Кэндис и о том, как изменилась она. Все, кроме него, менялись, и вот сейчас они и его уговаривают измениться.

Внезапно Ким выпрямилась:

— Ну, Ломакс, держись. Вдохни поглубже и постарайся кон-тролировать кровяное давление. Она идет сюда.

Как только Джулия подсела к ним, Ким доверительно сообщила ей:

— Ломакс очень переживает по поводу своего имиджа.

— Ничего я не переживаю. А вот прочих, похоже, это почему-то заботит.

— Они говорят, что ему следует облагородить свою внещ- ность. Подстричь волосы, сбрить бороду. А мне кажется, его и так можно полюбить, правда?

Джулия рассмеялась. Слова Ким можно было толковать по- разному.

— Любой человек должен время от времени меняться, - сказала она.

Ким недоверчиво посмотрела на Джулию:

— А вы менялись? Это больно? Это тяжело?

— Главное - отношение других людей. Иногда они не хотят, чтобы вы менялись.

— Ну с Ломаксом все наоборот. Все хотят, чтобы он изменился. За исключением меня. Если он изменится, я останусь тут единственной недотепой.

Ким пригладила свои темные волосы в одну сторону, затем в другую. Вид был одинаково взъерошенный.

— Вы тоже можете измениться, - сказала Джулия.

— "Вы тоже можете измениться", - тоненьким голоском ма-ленькой девочки передразнила Ким Джулию, пересекая асфальтовое пространство вместе с Ломаксом. - Удивляюсь, как она не предложила мне сесть на диету.

— Она тебе не нравится.

— Это из-за того, что она выглядит такой беспомощной - и все тут же готовы бежать ей на помощь. Тоже мне подвиг. Держу пари, я знаю, как умер ее муж. Повесился на соседнем дереве.

Ломакс пристально посмотрел на нее:

— Ее муж умер?

— Ах да, я не сказала тебе… Муж и дочь. Или падчерица? Не помню. Как бы то ни было, они умерли. Поэтому она оказалась здесь.

— Ким, это ужасно.

— Хм.

В тоне Ким не слышалось сочувствия.

— Боже, и как же они умерли?

— Ее шепелявость довела их до самоубийства.

— Она не шепелявит.

— Послушай, Ломакс, если бы Барби умела разговаривать, то именно так она бы и изъяснялась.

— Почему ты не любишь ее?

— А за что ее любить? За красивое лицо и хорошую фигуру?

— Ты не права.

— В тебе говорят гормоны.

— Да с чего ты взяла, что она мне нравится?

— В моей школе таких тупоголовых красоток было пруд пруди,

— Если она красивая, это вовсе не значит, что она тупая.

— А что ты проверял вчера для нее?

Ломакс не смог сдержать улыбки. От Ким никогда ничего не ускользало.

— Я же говорил тебе: так, кое-какие заметки.

— Ломакс, ну скажи!

— Да я ничего не скрываю.

Они приблизились к двери лаборатории. Машины туристов медленно въезжали на стоянку.

Ким настаивала:

— Ты говорил про какие-то идеи или заметки…

Ломакс, нахмурившись, подошел к краю парковки, где за низкой каменной стеной открывался вид на ближнюю горную цепь; дальние горы тонули в молочно-белой дымке. На широкую стену можно было присесть, но Ломакс лишь прислонился к ней, подставив лицо солнцу.

— Точно не знаю, - начал Ломакс, - по-моему, это какая-то теория, касающаяся Ядра Девять.

— Тоже мне! У каждого здесь есть своя теория относительно Ядра Девять. Даже у меня. А я ведь не участвую в этом проекте.

— Его теория построена на доказательствах, которых, на мой взгляд, просто не существует.

Мгновение Ким молчала, изучая лицо Ломакса. В ответ он пристально посмотрел на нее. Волосы Ким мягко подчеркивали очертания лица. Пригретое недружелюбным солнцем или побагровев от его слов, ее лицо раздулось, словно воздушный шар.

— Ты действительно знаешь, что их не существует?

— Уверен, хотя Берлинз настаивает на их существовании. Помнишь то красное смещение, когда в спектрографе нашли волос? Тогда Йорген выдумал целую теорию, чтобы объяснить его. Берлинз занят чем-то подобным.

— Он поддерживает теорию Йоргена?

— Нет, развивает ее. Теория Йоргена основана на неверной информации. А вот Берлинз работает с выдуманными данными. Все это фальсификация.

— Фальсификация? Что ты имеешь в виду?

Ломакс рассказал о том, как провел целое утро, безуспешно пытаясь доказать самому себе, что никто не мог изменить данные. По мере его рассказа лицо Ким краснело.

— И ты ничего мне не сказал… Черт побери, Ломакс! Никто не мог сделать этого. И Берлинз не мог.

В голосе Ким слышались боль и гнев. Когда Ломакс заговорил, то понял, что собственный голос звучит так же: