Читаем без скачивания Что удивительного в благодати? - Филип Янси

Любое учреждение, по–видимому, строится по безблагодатной системе, ибо от нас все время требуют заслуг. Суд, ипотека, программа скидок на авиалиниях не могут действовать по благодати. Правительству это слово неизвестно. В спорте награда ждет того, кто сделал пас, забил гол, попал мячом в корзину. Здесь нет места слабым. Журнал «Фочун» ежегодно печатает список пятисот богатейших людей планеты. Имена пятисот беднейших жителей Земли никому не известны.

Анорексия — прямое следствие безблагодатного состояния. Предъявите девочкам–подросткам красивую и невероятно худую модель, и они заморят себя голодом в погоне за идеалом. Анорексия, нелепое порождение современной западной цивилизации, не имеет аналогов в истории и вряд ли возможна, скажем, в Африке, где ценится полнота, а отнюдь не худоба.

Пока что мы говорили о Соединенных Штатах, более–менее элитарном обществе. Другие страны оттачивают искусство лишать благодати с помощью жестких социальных систем — классовых, расовых, кастовых. В ЮАР все граждане делились на четыре расовые категории: белые, черные, цветные и азиаты. Когда японские инвесторы запротестовали, правительство изобрело для них еще одну категорию: «почетные белые». Индийская система каст была столь запутанной, что лишь в 1930–х годах британцы обнаружили касту, о существовании которой не подозревали на протяжении трехсот лет своего правления. Эти жалкие существа, стиравшие одежду неприкасаемых, одним своим видом могли осквернить представителей высших каст, а потому они выходили на улицы только ночью и ни с кем за пределами своего клана не общались.

Недавно «Нью–Йорк Таймс» опубликовала статистику преступлений в современной Японии и задала вопрос: почему в США на каждые 100 000 жителей приходится 519 заключенных, а в Японии — всего 37? В поисках ответа репортер побеседовал с японцем, отсидевшим в тюрьме за убийство. За пятнадцатилетний срок его никто ни разу не навестил. Когда он вышел на волю, жена и сын встретились с ним, но лишь затем, чтобы запретить ему возвращение домой. Три дочери, давно вышедшие замуж, также не желают видеться с отцом. «Кажется, у меня уже четыре внука», — печально говорит этот человек. Ему не показали даже фотографии малышей. Японское общество умеет использовать отлучение от благодати в своих интересах. Эта культура, для которой так важно «сохранить лицо», не принимает тех, кто навлекает на близких позор.

И даже в семье, членом которой становятся по праву рождения, а не по заслугам, ощущается зловонное дыхание безблагодатности. Взять хотя бы рассказ Эрнеста Хемингуэя: отец–испанец решил примириться с сыном, бежавшим из дома в Мадрид. Сожалея о ссоре, он опубликовал в газете «Эль Либерал» объявление: «Пако, жди меня у гостиницы «Монтана» во вторник в двенадцать часов. Все прощено. Папа». В Испании Пакосамое распространенное имя. Так что, явившись на площадь, добрый отец увидел восемь сотен юношей, надеявшихся на отцовское прощение.

Хемингуэй знал, что такое отсутствие доброты в семейной жизни. Его набожные родители были возмущены распутной жизнью сына. С определенного момента мать вообще отказалась видеться с ним. Как–то раз на день рождения она прислала сыну пирог и пистолет, из которого застрелился отец. На другой год она написала ему, сравнивая роль матери с банком: «Каждый ребенок, которого мать производит на свет, получает большой, как ему кажется, неисчерпаемый вклад в преуспевающем банке». Пока ребенок растет, он как бы снимает деньги со счета, не пополняя его. Но став взрослым, он обязан вернуть вложенные в него средства. И далее мать Хемингуэя тщательно перечислила различные способы, с помощью которых Эрнест мог бы «внести деньги и привести свой счет в порядок»: посылать матери цветы, фрукты и сладости; потихоньку оплачивать ее расходы; а главное — он должен принять решение и прекратить «пренебрегать своим долгом перед Господом и Спасителем Иисусом Христом». Хемингуэй так и не преодолел в себе ненависть к матери и ее Спасителю.

Иногда сквозь завывания безблагодатности мы различаем высокий, певучий, нездешний голос благодати.

Однажды, примеряя брюки в комиссионном магазине, я сунул руку в карман и нашел двадцатидолларовую купюру. Найти хозяина не представлялось возможным, и владелец магазина сказал, чтобы я оставил деньги себе. Впервые в жизни я купил пару штанов (за тринадцать долларов) и остался с прибылью! Я вспоминал об этом случае всякий раз, когда надевал новые штаны, и рассказывал о нем друзьям, когда мы обсуждали выгодные сделки.

В другой раз я поднялся на вершину высокой горы, впервые испытав торжество альпиниста. Подъем был трудным, изматывающим. Когда я, наконец, добрался до ровного участка наверху, то понял, что заслужил изрядный кусок мяса на обед и недельное освобождение от тренажерного зала. Возвращаясь на машине в город, я наткнулся на тихое горное озеро, окруженное ярко–зелеными тополями, за ними поднимался изогнутый мост ярчайшей радуги. Я свернул на обочину и долго любовался этой картиной.

Отправившись в Рим, мы с женой последовали совету друга и посетили собор святого Петра спозаранку. «Поезжайте еще до рассвета на автобусе к мосту, украшейному статуями Бернини, — наставлял нас этот опытный путешественник, — дождитесь там восхода и сразу ступайте к Святому Петру, до него всего два–три квартала. На рассвете там будут только монахини, паломники и священники». И вот поутру на прозрачном небосклоне поднялось солнце, окрасив Тибр в алый цвет. Сочные желтовато–розовые мазки легли на изящных ангелов Бернини. В точности исполняя инструкции, мы оторвались от этого зрелища и поспешили к Святому Петру. Рим еще только просыпался. Кроме нас туристов не было. Каждый шаг по мраморным плитам эхом отдавался в базилике. Мы с восторгом осмотрели Пьету, алтарь, многочисленные статуи, потом поднялись по наружной лестнице к балкону в основании величественного свода, спроектированного Микеланджело. И тут я увидел, как через площадь тянется плотная цепочка — наверное, сотни две человек. «Как раз вовремя!» — буркнул я, приняв их за туристов. Но это были не туристы, а паломники из Германии. Они заполнили площадь, выстроились полукругом под нашим балконом и запели гимн. Их голоса взмывали к куполу собора и, отражаясь от него, сливались в полифонии. Созданная Микеланджело полусфера из величественного памятника архитектуры превратилась в храм небесной гармонии. Казалось, каждая клетка тела вибрировала в унисон с пением. Музыка обретала плотность, на нее можно было опереться. Можно было плыть в ней. Она стелилась нам под ноги, удерживая на высоте — она, а не пол балкона.

Незаслуженные дары и нежданные удовольствия доставляют нам больше всего радости. В этом заключена великая богословская тайна. Благодать возникает внезапно. Наклейка на бампере гласит: «Благодать случается». Вот именно.

Для многих ближе всего к благодати состояние влюбленности. Наконец–то появился человек, для которого я — самый привлекательный, самый желанный, самый милый. Кто–то не спит ночами, думая обо мне. Кто–то прощает меня, прежде чем я извинюсь, кто–то думает обо мне, переодеваясь, подстраивает свой день под мое расписание. Кто–то любит меня таким, каков я есть. Вот почему некоторые современные писатели с развитым христианским чувством — Джон Апдайк, Уолкер Перси — в своих романах используют физическую любовь как символ благодати. Они говорят языком, понятным нашей культуре, где благодать — не доктрина, а нечто известное лишь понаслышке.

И появляется фильм «Форест Гамп» о парне с низким уровнем интеллекта, чей запас мирской мудрости–унаследованные от матери клише. Этот полудурок спасает товарищей во Вьетнаме, хранит верность изменившей ему подружке, строит жизнь для себя и своего ребенка и словно не замечает, что над ним постоянно смеются. В начале и конце фильма, завораживая зрителей, через весь экран проносится перышко — символ воздушной и легкой благодати, которая опустится на землю неведомо где. Для нашей эпохи «Форест Гамп» — это «Идиот» Достоевского. Даже отклики на эти два произведения искусства схожи. Многие считают фильм наивным и смешным. Другие же слышат в нем отзвук благодати и облегченно вздыхают после безблагодатного насилия «Криминального чтива» и «Прирожденных убийц». В результате «Форест Гамп» стал одним из самых кассовых фильмов за несколько лет. Мир изголодался по благодати.

Питер Грив написал мемуары прокаженного. Он заразился в Индии, вернулся в Англию полуслепым, отчасти парализованным, и жил в санатории, где прислуживали монахини. Он не мог работать, общество отвергло его. Грив ожесточился и подумывал даже сбежать из санатория, хотя понимал, что идти ему некуда. Однажды утром он поднялся рано и пошел бродить по территории больницы. Услышав какой–то гул, доносившийся из часовни, он направился туда и увидел, что сестры молятся за пациентов, чьи имена написаны на стене. Среди этих имен значилось и его собственное. Этот случай изменил всю его жизнь. Питер Грив понял — кто–то заботится о нем. Кому–то он нужен. Он ощутил благодать.