Читаем без скачивания Неугасимый свет - Яков Тайц

Было страшно! Петрусь Кашкуревич и его жена стояли на крыше своей избы и поливали сё водой, которую им подавали снизу — ведро за ведром, ведро за ведром…

Но где им было справиться с огромным, беспощадным, языкастым пламенем! Вот подул ветер — и огонь мигом охватил соломенную крышу нашей избы. Солома горела вкусно, быстро, легко.

Я не мог отвести глаза от огня. Меня посадили вместе с другими ребятами в сторонке на бугорке. Мы издали со страхом смотрели на пожар.

Вдруг послышался стук колёс. В игравшем свете огня было видно, как подкатил извозчик. Из коляски вышел человек, это был мой дедушка. Он увидел в городе зарево над деревней и примчался в Личники. Найдя нас живыми и здоровыми, он немного успокоился, посадил меня с мамой на извозчика, сказал Петрусю Кашкуревичу:

— Приходи. Там разберёмся, — и увёз нас домой.

Утром явилась вся семья погорельцев — оборванные, жалкие, измученные.

В руках у них был разный скарб — подушки, вёдра, горшки — остатки добра.

— Устраивайтесь пока здесь, — сказал дедушка и показал им на сени.

Дело было летом. В сенях было просторно. Так погорельцы поселились у нас в сенях. Они что-то там стряпали, что-то себе готовили… Бабушка говорила им:

— Зайдите покушайте. Пускай хоть дети зайдут.

Но Кашкуревич отвечал:

— Спасибо, ничого! У нас тут кое-что зосталося!

Вечером вернулся с работы Рафаил. Он увидел, что погорельцы хлебают почти одну горячую воду, и сказал:

— Такое дело ни к чёрту не годится!

Когда пришёл дедушка и вытащил, как обычно свой длинный кошелёк Рафаил одной рукой дотронулся до кошелька, а другой рукой показал на сени:

— Отец, там люди… — сказал он. — Там дети… Много детей!

— Что ты мне объясняешь! — сказал дедушка. — Что, у меня детей не было, что ли. Слава богу! — Он посмотрел на кошелёк.

— Так вот, отец… Разреши, а!

Дедушка снова посмотрел на кошелёк и подёргал себя за бороду.

— Но я даже не знаю, сколько там.

Рафаил взвесил на руке кошелёк:

— Сколько бы там ни было. Людям строиться надо. Не век же им жить у нас в сенях… Завтра я принесу свою получку. Ну, отец… Давай!

Дедушка обожжённой когда-то рукой, той, на которой пальцы не сгибались, недовольно разгладил на столе скатерть и сказал:

— Ну ладно уж! Раз давай так давай… Чего уж…

Он уткнул лицо в руки и стал снова теребить свою седую острую бородку.

А Рафаил, зажав в ещё не мытой руке кошелёк, вышел в сени.

Через минуту он вернулся. За ним шла вся семья Кашкуревичей. Они все стали благодарить дедушку — кто как умел. Сам Петрусь чуть было не упал на колени, но дедушка вовремя ухватил его за холщовую белую, кое-где прожжённую рубаху и строго сказал:

— Ты что, сосед… Опомнись!

А когда кончились благодарности, дедушка заулыбался и сказал:

— Ну, а пустой кошелёк-то хоть я получу или нет?.

Он привычным движением свернул пустой кошелёк и спрятал его куда-то за пазуху, в бездонный карман своего длинного чёрного пиджака. А дядя Рафаил сказал:

— Всё-таки чувствуется бывший рабочий класс! — и чёрной широкой рукой похлопал дедушку по узкой, чуть согнутой спине.

МОЛОКО

Когда я был маленький, дедушка учил меня питать. Он сказал, что, когда читаешь, не надо каждую букву отдельно выговаривать, а надо вместе с соседней. Но у меня не получалось вместе. Они ведь отдельно стоят, каждая буква, и я выговаривал их тоже отдельно. Вот так: м… а… м… а…

И вот один раз дедушка послал меня за молоком.

Подошёл я к молочной, а там была маленькая очередь. Стою у двери, жду. И вдруг слышу, кто-то мне шепчет: «Молоко».

Я оглянулся: кто же это шепчет? Да нет, никто не шепчет, все молчат.

Я опять посмотрел на дверь. И опять кто-то мне тихо сказал: «Молоко!»

И не сразу я догадался, что это дверь мне сказала, — на ней была вывеска, и я незаметно прочитал её.

Ох, я обрадовался! Я прибежал к дедушке и закричал:

— Дедушка, мне дверь сказала: «Молоко!»

И вдруг — бутылка бац из моих рук на пол, разбилась, и всё молоко потекло.

Я заплакал, а дедушка вдруг поцеловал меля и сказал:

— Я тебя, конечно, не за то целую, что ты разлил молоко, а за то, что ты читать научился.

КАТАНЬЕ НА САНОЧКАХ

Вы все, конечно, видели, как морозным вечером в свете уличных фонарей поблёскивает снег. Он поблёскивает миллионами разноцветных, радужных искорок — синих, жёлтых, зелёных, красных…. Они играют, переливаются, вспыхивают, гаснут…

Я люблю смотреть на эти разноцветные крохотные искорки-огонёчки.

Я смотрю на них и вспоминаю далёкое-далёкое детство. Мы тогда жили в Варшаве, не то на Огородовой, не то на Сольной. Это было в девятом году, стало быть, мне было года четыре.

В Варшаве тогда был красивый, большой парк. Назывался он Саксонский сад. Да он, наверное, и сейчас там есть.

Там было много прудов, речек, ручейков. Через них были перекинуты красивые изогнутые мостики. А под мостиками плавали белые и чёрные лебеди с красиво изогнутыми шеями. Богатые дети бросали им с мостиков в воду хлебные крошки, кусочки булки, иной раз конфеты…

Мы с папой издали смотрели на это. Нам тоже хотелось бросать с мостика хлеб или булку, но у нас не было лишнего хлеба. У нас часто и нелишнего не было. А иной раз мы мечтали о том, чтобы дети бросали хлеб не в воду, а в нашу сторону. Но мы молчали и друг другу об этом ничего не говорили.

Зимой речки и пруды замерзали, и в Саксонском саду устраивалось катанье на саночках.

Там были саночки длинные и короткие, одиночные и парные, с рулями и без рулей. Были саночки в виде кресел. Дама сидит в кресле, а кавалер сзади на коньках толкает его.

За прокат санок надо было платить деньги, У нас не было ни санок, ни денег, но это ничего. Мы с папой всё равно устраивали катанье на саночках.

Я садился на корточки и протягивал вперёд руки. Папа становился ко мне спиной, чуть пригибался, брал меня за руки и тянул по снегу. И я скользил на собственных подмётках, как на саночках или, точней, как на лыжах.

Конечно, если бы мама узнала про такой способ катанья, нам обоим досталось бы как следует. Она перестала бы нас пускать в Саксонский сад. Но мы ей не рассказывали об этом.

И так как я во время катанья сидел на корточках, я близко-близко видел разноцветные радужные искорки на снегу, которые плясали под лучами газовых фонарей.

Я покрикивал:

— Папа, быстрей! Н-но…

Папа прибавлял шагу, и я быстрее скользил по покрытой снегом аллее, а радужные огонёчки так и мелькали передо мной.

Потом я кричал:

— Папа, тпру!..

Папа останавливался, я с разбегу наезжал на него; он подхватывал меня на руки и снова катал.

Вот так мы катались на «саночках» в Саксонском саду. Вот о чём мне всегда напоминают разноцветные искорки на снегу. Они как бы говорят: «Где ты там, старина? Давненько ты не катался на саночках. Садись прокатись!»

А я в ответ гляжу на них и всё вспоминаю красивый Саксонский сад с прудами и лебедями летом и катаньем на саночках зимой»

НЕПОКОРНЫЕ ВЁСЛА

Когда я был маленьким, мы жили в деревне. Там была река и лодки. Мне очень хотелось покататься на лодке. Но родители не пускали меня. Я подолгу стоял на берегу и с завистью смотрел, как люди сидят в лодочках, машут вёслами и лодочки легко скользят по воде.

Папа всегда был в городе, ему некогда было с нами кататься, а мама очень боялась реки. Но мне эта боязнь не передалась. И вот один раз я сказал брату:

— Тимка, хочешь кататься?

— С кем?

— Со мной.

Тимка подумал:

— Пойдём.

Ему было года четыре, мне — лет восемь. Ему, конечно, казалось, что я большой, почти взрослый.

Мы выкрались из дому, побежали на реку и по крутому берегу спустились к мосткам. Никого из катающихся не было. Стоял серый пасмурный день. Я попросил у старика лодочника лодку. Старик хмуро посмотрел на меня:

— Умеешь грести?

— Умею. Чего ж тут не уметь.

Он вынес вёсла и положил их в лодку. Тимка уселся на носу, я сел поближе к корме, и лодочник с силой оттолкнул нас. Лодка с приятным шелестом скользнула по воде, и мы сразу очутились на середине реки. Вот хорошо! Я окунул вёсла в воду и начал грести, то нагибаясь вперёд, то откидываясь назад. Так делали все катающиеся. Но вёсла меня не слушались. Они вырывались из моих рук, никак не поддавались мне. Лодка завертелась волчком, потом течением подхватило её и понесло.

Тимка сказал:

— Почему ж ты не гребёшь?

— А я гребу!

— Почему же мы едем боком?

— Это так надо. Сиди и держись покрепче!

Я изо всех сил толкал вёсла в воду, по-всякому ковырял ими, но толку не было. Лодку несло то боком, то кормой. Тимка сказал:

— Ладно. Я уже накатался. А теперь греби к берегу.