Читаем без скачивания Приходи к нему лечиться… - Юлия Алейникова

Что же та наделала? И что теперь делать Оксане? Вот два главных вопроса, на которые надо найти ответы!

Оксана прошла в кухню, сварила себе крепкий кофе и впервые в жизни пожалела, что не курит: хотелось успокоить чем-нибудь звенящие от напряжения нервы.

Итак, начнем сначала. Сашка что-то натворила, перекрасилась, сбежала из дома, прервала все связи и затаилась. Ее квартиру обыскивали, за ней, то есть за Оксаной, следили и даже обыскивали в лифте. Вспомнив все подробности последних событий, особенно обыск в лифте, Оксана почувствовала, как ее бросило в жар, и скинула халат, а потом пробежалась по квартире, чтобы снять напряжение. «Во что же эта мерзавка вляпалась и во что втравила меня?» – снова рассердилась Оксана. Поразмыслив, она пришла к выводу, что Сашка, скорее всего, что-то украла, спрятала и требует за это выкуп. А иначе почему не возвращается и прячется? Причина, по которой Оксана все еще жива и ее не пытали, проста: Сашка наверняка припугнула своих жертв (хотя жертва скорее она, Оксана). Она заявила им, что где-то есть запись, или копия документа, или еще какие-то опасные материалы, и что, как только с ней случится неприятность, или она не перезвонит, или еще чего-то не сделает, компромат будет направлен в прокуратуру, в полицию, в Госдуму, на TV и так далее. Отсюда и мягкость методов воздействия. Но это пока. Пока у них терпение не лопнуло. В конце концов они придут к выводу, что Сашку проще грохнуть, а потом, не торопясь, искать компромат. А поскольку за Сашку они принимают ее, Оксану, то и грохнут именно ее.

«Ой, мамочки!» Оксана почувствовала ужасающую сухость в горле и снова отправилась в кухню, где осушила половину чайника. Прямо из носика. Потом проверила задвижку на входной двери, уселась на табуретку и продолжила размышления.

Где и что Сашка могла спереть? Наверное, где угодно? Впрочем, нет. На оборонных предприятиях она не бывает, со спецслужбами не сотрудничает, это уж точно. Подружки ее – такие же легкомысленные безобидные вертихвостки, как и Сашка. Значит, скорее всего, сперла на работе. Работает Сашка в дорогой частной клинике. Оксана немного взбодрилась. Вроде бы пока все логично. Что секретного можно украсть из клиники? Результаты чьих-то анализов? Вполне вероятно. Некоторые анализы, принадлежащие лицу публичному, могут вызвать скандал.

«Что может быть еще?» – решила не останавливаться на единственной версии Оксана. Сашка могла подслушать, а еще вернее – записать на телефон чей-то важный разговор или визит любовницы в отдельную палату. Обнародование таких фактов чревато большими скандалами. Клиника, в которой работает Александра, элитная, пациенты там лечатся непростые, она сама Оксане хвасталась, значит, оба варианта возможны. Есть еще четвертый, наименее приятный вариант: кто-то в больнице занимается торговлей наркотиками, и Сашка каким-то боком в это влезла. В последнем случае Оксана ей не помощник. А в других?

За окном незаметно растаяла короткая июньская ночь, а Оксана все сидела и размышляла, что ей делать. Уехать домой? А где гарантия, что неизвестные не решат использовать Оксану и ее семью как рычаг давления на Сашку? Той на них, конечно, наплевать, но злоумышленникам-то об этом неизвестно. И где гарантия, что ей вообще удастся уехать?

Но, с другой стороны, что она вообще может поделать в такой ситуации? Написать заявление в полицию? О чем? Что кто-то три дня назад обыскивал квартиру? Никто эти бредни и слушать не станет. Рассказать о нападении в лифте? Конечно, у нее есть свидетель, Оля, но и тут дело выглядит весьма сомнительным: ни телесных повреждений, ни кражи, на что именно она может пожаловаться? Да ее даже слушать не будут. Оксана устало покачала головой, глаза ее слипались, голова была абсолютно пуста, серые извилины давно уже дремали, и сколько ни пыталась Оксана их тормошить, никакого отклика из черепной коробки не доносилось. Утешив себя проверенной веками мудростью о том, что «утро вечера мудренее», она отправилась спать и уснула, едва коснувшись головой подушки, а когда проснулась, в голове ее имелся стройный, победоносный план, разумный и безопасный. Наверное.

Из дома в этот день Оксана не выходила. Только на часик выскользнула из квартиры, но подъезда не покидала, а сидела целый день в Интернете, собирая нужную информацию. А потом написала Сашке длинное, полное чувств и мыслей, письмо, упаковала чемодан и уселась до вечера перед теликом. В двенадцать вечера выключила свет и улеглась под одеяло, а уже в пять утра подпрыгнула от звонка будильника, быстренько натянула приготовленные с вечера джинсы и куртку, подхватила чемодан и бесшумно выскользнула из квартиры.

Втащить тяжеленный чемодан на чердак по хлипкой вертикальной железной лесенке дело нелегкое, но Оксана была девушкой предусмотрительной и сообразительной, а потому еще днем сплела из Сашкиных капроновых колготок веревку, привязала ее к чемодану и, поднявшись на чердак налегке, втянула следом чемодан, закрыла люк, перекрестилась. Вроде все обошлось, погони не было. По чердаку беглянка добралась до крайнего подъезда, слезла с чердака и просидела на подоконнике за лифтом до девяти утра, потом тихонько выскользнула из подъезда и, прикрываясь густыми зарослями кустов возле дома, свернула за угол, добежала до ближайшей остановки общественного транспорта и села в первую попавшуюся маршрутку, которая как раз ждала пассажиров. Сделав не менее пяти пересадок и окончательно убедившись, что хвоста нет, Оксана добралась, наконец, до метро и приступила к исполнению второй, не менее сложной и опасной части плана.

Глава 5

Аглая Викентьевна Лунина возвышалась в проеме распахнутой входной двери, величественная и недосягаемая в своем неприступном великолепии, как императрица Екатерина II на посольском приеме.

Строгое коричневое платье, украшенное белым воротником из плетеных кружев, шло Аглае Викентьевне ничуть не меньше, чем парча и бриллианты великой императрице, седые, коротко стриженные в форме каре волосы, жесткие, с крупными завитками, обрамляли открытое решительное лицо с несколько крупными для женщины чертами, главным достоинством которого были яркие, полные огня и жизни серо-голубые глаза.

Аглае Викентьевне было уже за семьдесят, но спину она держала прямо, голос ее был чистым и звучным, а манеры столь же властны, как и сорок лет назад.

Проживала Аглая Викентьевна одна в огромной трехкомнатной квартире в центре города, была профессором истории и большую часть жизни посвятила изучению революционного наследия своего великого предка, декабриста Михаила Сергеевича Лунина.

Жила Аглая Викентьевна одна, навещала ее только домработница Нина, такая же пожилая, как сама Аглая Викентьевна, женщина, проработавшая у нее почти четверть века. При этом Аглая Викентьевна не была одинока, у нее имелись две дочери – Ирина и Татьяна, и две внучки, уже совершенно взрослые самостоятельные девицы. Но и с дочерями, и с внучками она виделась не часто, как правило, раз в год, в день рождения Михаила Сергеевича, чей светлый героический образ освещал жизнь и придавал смысл существованию Аглаи Викентьевны.

Впрочем, и эта традиция за последние годы почти умерла. Одна из дочерей Аглаи Викентьевны давно уже жила в другом городе, а зять и вторая внучка не испытывали к своему великому родственнику должного почтения и давно уже не были у Аглаи Викентьевны желанными гостями. Оставалась дочь. Но и с этим единственным близким ей человеком у Аглаи Викентьевны отношения были холодными и лишенными всякого доверия.

Когда-то давно, когда муж Аглаи Викентьевны еще жил с ними, они были обычной счастливой семьей, но уже тогда увлечение Аглаи Викентьевны своим знаменитым предком превышало простой научный интерес. Семья Луниных на протяжении многих поколений хранила память о доблестном декабристе и гордилась своими корнями, но в ее лице знаменитый предок, кажется, обрел наиболее страстного и преданного поклонника, если не сказать фаната.

Еще будучи школьницей, она с гордостью несла свою фамилию, всей жизнью доказывая, что достойна этой чести. Она была принципиальной, пылкой, решительной пионеркой, комсомолкой и строительницей светлого будущего, ради которого декабрист Лунин вышел на Сенатскую площадь и отправился на каторгу. Сама она ни в каких актах социальной борьбы замечена не была, но зато много ратовала, агитировала, призывала, в основном на примере своего великого предка. Редкий государственный праздник в школе Аглаи Луниной обходился без ее традиционного доклада о восстании декабристов. В университете Аглая была не менее активна, решительна и принципиальна, чем вызывала неизменное уважение студентов и педагогов. Хотя и здесь никаких особых дел за ней не числилось. Она не ездила на БАМ, не поднимала целину, не возводила в тайге новые города, но образ знаменитого предка незримо стоял за ее плечами. Аглая закончила аспирантуру и продолжила научную деятельность. Еще в университете она вышла замуж за своего однокурсника, Володю Карпова, юношу заурядного, из ничем не примечательной семьи, но оценившего выпавшую ему честь и с радостью согласившегося после свадьбы сменить свою фамилию на фамилию жены. Володя по окончании вуза выдающейся карьеры не сделал, а отправился преподавать историю в самую обычную школу. После нескольких лет ожидания у супругов одна за другой родились две дочери. Аглая Викентьевна, целиком посвятившая себя изучению великого наследия революционного предка, не могла заниматься детьми, а потому Владимир Терентьевич стал дочерям и отцом и матерью. Они с девочками даже слово такое придумали «мапа». Он водил их в сад, в ясли, в школу, на кружки и секции, читал им книжки, варил кашки, гулял, учил уроки, был для них всем. А потом папу прогнали. Когда девочкам исполнилось двенадцать и одиннадцать лет соответственно, Аглая Викентьевна вдруг разглядела, что живет с человеком мелким, безразличным, не одухотворенным никакой идеей, с мещанином, который растит ее детей и оказывает на них тлетворное влияние. И она развелась, вычеркнув Владимира Терентьевича из своей жизни и жизни своих дочерей со свойственной ей решительностью, запретив все контакты. Дети разлуку с отцом перенесли тяжело, практически возненавидели мать, которая отлучила их от единственного родного, любящего человека. Аглая Викентьевна отмахнулась от их детского горя, как от пустого каприза избалованных, испорченных барышень, и отдала в интернат для одаренных детей. Владимир Терентьевич разлуку перенес еще тяжелее, у него началась серьезная сердечная болезнь, и он умер раньше, чем дочери, достигнув совершеннолетия, смогли сами распоряжаться своей судьбой и переехать к нему, о чем мечтали все годы разлуки.