Читаем без скачивания Безотцовщина - Федор Абрамов

Вскоре над кустами, там, где была изба, задрожал прозрачный дымок.

Интересно получается, думал Володька, он косит, а начальство кашеварит. Ежели сказать кому, не поверят.

Но сам-то он находил это в порядке вещей. Не удивляются же на Грибове, когда Никита лежит, а Колька косилку мозолит. А почему он, Володька, не может?

Кузьма явился с Тузом-таким же, как Мальчик, рослым и ступистым мерином рыжей масти.

– Ну, отдыхай, – сказал Кузьма. – Заработал, Там тебя щука ждет.

Володька связал на веревку Налетку, с достоинством, не спеша, все еще расправляя занемевшую спину, подошел к избе. Культурненько! Стол накрыт газетой, в миске под зеленым лопухом – полщуки, ровно полщуки. Вот человек – поровну делит!

Ему страшно хотелось есть-щука рассыпчатая, в больших желтых крапинках коровьего масла, но он скинулсапогн и, раздевшись до трусов, побежал к речке.

Все хорошо-и купанье, и еда. Володька мог поклясться: никогда еще в жизни не ел такой щуки! Какая-то особенная!

Он сидел у избы один. Березы, сморенные жарой, не шевелили ни единым листышком. Но осинки лопотали, тихо, но лопотали. Пуха, похрустывая, продолжала еще перебирать щучьи кости.

"Надо будет и мне заарканить щуку, – подумал Володька. – Долг платежом красен. На ночь можно крючки лягухои наживить, а сейчас пройдусь с блесной".

В кустах напротив избы он срезал немудреное удилище, приладил к нему жилку с блесной. Отправляясь на рыбалку, он нарочно решил пройти мимо Кузьмы-пусть посмотрит: и мы умеем расплачиваться.

Кузьма докашивал мыс-только маленький островок травы оставался посредине. Завидев его, окликнул:

– Куда?

Володька солидно, становясь на равную ногу, ответил:

– Да вот, не могу ли щучонка какого зацепить.

– Я же тебе что сказал? Отдыхай! Носом клевать будешь? – И Кузьма, считая вопрос исчерпанным, погнал лошадей.

Володька постоял-постоял и, покачав головой, повернул обратно. Ну, отдыхать так отдыхать. У избы, поставив к стене удилище, он опять задумался. Смехота! Отдыхать…

Пуха сунулась было за ним в избу, но Володька строго на нее посмотрел:

– Твое дело какое? Сон хозяина охранять. Поняла?

В избе прохладно, пахнет продымленным сеном. Сквозь окошки, заткнутые травой, просачивается зеленый свет, и кажется-ты нырнул на дно реки, заросшей водорослями. Но Володька все еще не мог свыкнуться с мыслью об отдыхе. То есть в том, что он лежит сейчас в избе, не было ничего особенного. На Грибове иной раз до того долежишь – бока одеревенеют. Но тут… Тут другое. Тут прямо тебе говорят: отдыхай. Вот, мол, поработал-и отдыхай. И Кузьма там знает, что его напарник не просто лежит, а отдыхает…

Да, так среди бела дня – по всем правилам – и отхрапел Володька часа два, пока не явился Кузьма и не разбудил его.

Кузьма был мокрый от пота, дышал тяжело, как лошадь, только что выпряженная из косилки. Сидя у стола и отирая ладонью мокрое, блестящее лицо, он поделился своими огорчениями:

– Тяжело. Кроты землю изрыли – коса все юзом.

– Это на новом мысу? – посочувствовал Володька.

– На новом.

– Надо косу поднять, – сказал Володька.

– Подымал – не помогает. И колеса вязнут. Земля тут рыхлая. – Кузьма натянуто усмехнулся. – Бог, наверно, когда делал эти Шепотки, не рассчитывал, что тут на машине будут ездить. А мы забрались…

Володьке очень нравилось, что с ним вот так, по душам, на полном серьезе, ведут деловой разговор, и он не без внутреннего сожаления сказал, принимая подобающую позу:

– Пойду поскребу сколько-нибудь.

– Погоди. – Кузьма тяжело поднялся. – Коса засеклась – надо поточить.

Володька взял косу, стоявшую у стены, с готовностью протянул Кузьме.

– Давай ты, – сказал Кузьма и взялся за ручку точила.

Володька покраснел:

– Я не умею.

– А я вчера точил, ты глазами хлопал? И посуду тоже мыть г. адо, жестко добавил Кузьма, кивая на стол. – Няньки здесь не положено.

Черт знает что за человек! Начали было жить но-человеческн, так нет-обязательно настроение испортить надо.

Володька уходил на покос мрачный, насупленный. Но, поразмыслив дорогой, он должен был признать, что Кузьма, пожалуй, прав. На самостоятельность бьет. Чтобы он, Володька, значит, по всем линиям… Ох и хитер мужик!

И когда он сел на косилку, жизнь снова гремящим, многоцветным праздником заиграла вокруг него.

Ему повезло, по-настоящему повезло. То ли оттого, что та часть пожни, на которой он косил, была меньше изрыта кротами, то ли потому, что он был намного легче Кузьмы и лошади шли свободнее, или оттого, что сам он был ловчее Кузьмы-и такая мысль приходила ему в голову, – но как ни гадай, а за этот упряг он обскакал Кузьму.

И Кузьма, когда увидел скошенный им участок, просто ахнул:

– Здорово! Крепко выдал, Владимир.

Да, так и сказал. – «Владимир».

Шуршит под ногами подсохшая за день трава. Огромные, богатырских размеров тени шагают рядом с ним и Пухой. И, глядя на эти качающиеся, распростершиеся по всему лугу тени, Володька чувствовал себя большим и сильным, круто повзрослевшим за один день.

Вот где в рост пошел! На Шопотках! – думал он, приближаясь к избе. То-то он в последнее время каждую ночь летает во сне.

Закат угасал медленно. Воздух еще не остыл, а в низинах уже ночь расстилала белые холсты туманов. Ожили, заговорили ключи на речке. О чем они шепчутся, бормочут?

В тот вечер, сидя у избы (надо было дать лошадям передышку), они разговорились.

– Кузьма Васильевич, – спросил Володька, – а целина – это только там, в Сибири? Больше уж нигде нету?

Кузьма, подтягивая гужи у хомута, озадачеипо поднял голову.

– Ну вот здесь, у нас, на севере… Не может быть этой целины? Или надо, чтобы трактора, комбайны?..

– А, ты вот о чем! – Кузьма улыбнулся. – Думаешь, что и мы с тобой целину подымаем? Подходяще бы! А в общем-то, не совсем. Русь-матушку расчищаем. Раньше тут под каждым кустом выкашивали – ужас сколько сена ставили…

– Интересно, – сказал Володька. – А на собраньях всё подъем да подъем…

– Ну и что! Дела-то в колхозе пошли лучше. – Кузьма помолчал, пытливо присматриваясь к Володьке. – А у тебя шарики шевелятся. В каком классе шагаешь?

– Отшагал… В шестой ходил.

– Что так? Науки не по нутру?

Володька напыжился, сказал:

– За дисциплину. С учительницей общего языка не нашел.

– Ничего! Жизнь припрет-найдешь. Я тоже не последний балбес был. А вот видишь, нашлись добрые люди – обломали.

Полодька, сдерживая дыхание, весь подался вперед.

Неужели и его выперли из школы?

Но Кузьма – непонятный все-таки человек – стал, накинул хомут на плечо.

– Хватит – посидели. Никита нагрянет, а у нас задела нет. Придется поднажать.

И они поднажали. Как следует поднажали! Косили днем и ночью. Ночью-хорошо, прохладно. А днем-чистое наказанье: зкой, дышать нечем, жгут оводы, и Володька, как на жцровне, крутился на железном сиденье.

Кончив смену, он добирался до избы, выпивал кружку кислого чая и замертво сваливался на постель.

Кузьма оброс рыжей щетиной, лицо его стало кумачово-красным, н, когда он открывал черные, запекшиеся губы, белые зубы его блестели нестерпимым блеском.

– Лошадей, лошадей смотри! Чтобы плечи не сбили, – постоянно твердил он одно и то же.

К вечеру четвертого или пятого дня их житья на Шопотках – все перепуталось в голове у Володьки – на западе засинело.

Кузьма забеспокоился:

– Что же они, проклятые, не едут? Зарядит дождьвсе наше сено кобыле под хвост.

"Действительно, – возмущался Володька, – чего они там копаются? Ведь и работы-то оставалось от силы на три дня".

За ужином Кузьма, тяжело ворочая негнущейся шееи, сказал:

– Ну, корежит меня – сил нет. Неужели погода сломается?

За ночь погода не сломалась, а вот Кузьма-Кузьма сломался.

Утром, когда Володька проснулся и вышел из избы, он увидел его возвращающимся с речки. Шел Кузьма вялым стариковским шагом, по-стариковски сгорбившись я вытянув вперед шею, обмотанную белым вафельным полотенцем.

– Чирьи вскочили. Наверно, оттого, что с жары выкупался.

– Бывает, – посочувствовал Володька.

Нет, это невероятно! У такого мужика заклепки сдали, а он, Володька, хоть бы что. Как кремень!

Гордость распирала его. Вот если бы сейчас кто-нибудь его увидел! Каково! Кузьма лежит у избы, а он, Володька, накручивает за двоих.

Но никто не видел его. Даже Пуха сегодня не плетется рядом с косилкой-прошла круга три и забилась в траву-жарко. Но что же спрашивать с Пухи, ежели сам Кузьма не выдержал?

На этот раз Володьку не ждал готовый обед. Заслышав его шаги, Кузьма буквально выполз из избы. На четвереньках, Как раненый зверь.

– Устал?

– Есть немного, – признался Володька.

– Сено как? Все пересохло?