этом внимательно посмотрев на профессора, который тут же повторил жест, потом на портрет Царя-Императора Онуфрия Первого, что полагалось вешать в каждом откупном питейном заведении строго напротив входа. Онуфрий Первый тяжело взирал на вошедших и одним своим видом предупреждал разврат и пьянство. Или так хотелось надеяться думским деятелям, утверждавшим всякие указы да законы.
- А я им сразу и говорю – нету тут золота! Нет золота и в Серых Горках – но туды лучше не ходить, народец там дряной супротив нашего. У нас если и побьют приезжих, так за дело! – горячился голова. – А как я последний раз туда поехал – так меня и совершенно без дела побили, стоило лишь у барышни полюбопытствовать, как пройти в вивлиофику! Пришлось срочно извозчика искать, мой-то кучер был в загуле! Так что бы до вокзалу доехать, с меня извозчик рупь взял, несмотря на бедственное мое положение.
Дед Егор перестал слушать сетования головы на соперничающее с деревней поселение лесорубов и рудокопов Серые Горки, где золота действительно не было. А были железные рудокопни, куда шла железнодорожная ветка. А подальше нефтяной промысел был, откуда шли потоком громадные бочки с нефтью, по-научному – цистерны.
Дети давно спали, приткнувшись друг к другу, огонь и лёд, белое и черное.
Кащей уловил настроение старика и торжественно процитировал:
Some say the world will end in fire,
Some say in ice.
From what I've tasted of desire
I hold with those who favor fire.
But if it had to perish twice,
I think I know enough of hate
To say that for destruction ice
Is also great
And would suffice.
Дьяк всхлипнул:
- Эка красота, хоть и не понятно по-басурмански ничегошеньки.
Потом обратился к сидящим:
- А не спеть ли нам, други?
- Т-ш-ш! – шикнули на него дед Егор и голова. - Сейчас девок спать отправим, тогда и споем.
Вызвали кучера, что приехал на роскошном лимузине «Руссо-Балт Волга», погрузили уснувших детей и велели передать хозяйкам, что гости изволят кутить и хозяевам положено проявить государственную мудрость и за ними приглядывать.
Так дед Егор и Серафима задержались в деревне на целую неделю. На седьмой день опухших от постоянного обжорства и пьянства Кощея и дьяка погрузили в «Скорый Императорский», а Серафима прощалась с Глафирой еще полчаса и уходила из дома головы с глазами на мокром месте. Старик ухмылялся себе в бороду.
«И ребенка с ровесницей свёл, и от этой надоеды избавился. Пусть теперь Кощеюшка попробует от дьяка оторваться!» - за неделю дьяк, который оказался, некотором роде, коллегой Александра Кроули, Мескатоникского воплощения Кащея, не только выпил несколько ведер хмельных напитков и сократил поголовье поросят вдвое, но и успел обменяться списками литературы, которые находились у исследователей. Причем Кощей допился до того, что обещал переслать телеграфом списки с копии «Книги Эйбона!»
А дед Егор и Серафима еще пару раз навещали голову и Глафиру в тот месяц.
Рассказ четвертый: Горыныч
Зря мечтал дед Егор, что отоспится на старости лет. Не было покоя измученной душе. В очередной раз пришлось вставать с печи еще до рассвета. В воздухе явственно пахло гарью.
«Етить–раскудрыть!» – хмуро выругался дед и стал собираться в путь. В чистом поле поклонился на все стороны света и крикнул неожиданно молодым голосом: "Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой!" Огромный мускулистый конь примчался и послушно застыл перед дедом.
– Дела у нас сегодня, мой хороший. Давай-ка поскромней.
Скакун отряхнулся, и через миг обернулся утомленной жизнью крестьянской клячей.
– Ах ты, мой умница! – похвалил Егор, поглаживая широкий лоб лошадки. Они быстро вернулись к дому, чтоб запрячь Сивку в телегу. Мавка, кормившая кур, быстро высыпала остатки зерна в кормушку и помчалась за гумно, откуда и выволокла быстренько не часто используемую телегу.
Когда солнце стало карабкаться на низкое осеннее небо, дед Егор уже подъезжал к знакомой деревеньке.
Там жил старый Пахомыч, который держал свиней и приторговывал колбасами
– Торфяники что ль горят? Поздноватенько в этом году. Да и ты, Героныч, не спешил. Даж странно, коль дымить начинает, тут и ты за товаром, – протянул Пахомыч, встречая гостя.
– Хм, – неопределенно пожал плечами дед Егор, отсчитывая ветхие купюры. Он привычно взял дюжину кругов колбасы, четверть пуда копченной грудинки, да шмат сала. Двух крупных хряков со связанным ногами внуки Пахомыча споро погрузили в телегу.
– Мож, чайку на дорожку-то? Аль чего по крепче есть, – предложил хозяин, довольный вырученной кругленькой суммой. Егорий наведывался редко, но был щедрым покупателем.
– Не в это раз, старый. Дела! – Дед Егор махнул рукой на прощанье и отправился домой.
Въехав во двор, не стал распрягать лошадь.
– Девки, солонину тащите! Да на ходу не спите, тетери! – дед был не в духах. Он-то хорошо знал, что торфяники горят не просто так. Опять сезон линьки настиг Горыныча. И тот злился на весь белый свет, полыхая огнем направо и налево.
– Твою мать Горгону, – бурча, дед Егор полез в подпол за самогоном. Достал из самого темного угла ведерную бутыль, оплетенную серой паутиной.
– За Фимкой смотрите, к ночи вернусь. Но могу и задержаться, сами понимаете… Чтоб все как по нотам было! А то я вам балалайкой-то по всем местам настучу!
– Деда! – Фима появилась неведомо откуда и с размаху прыгнула в телегу, – О! Колбаска! Хрюни!
– Заберите ее! – завопил дед, видя, как девчонка впивается зубами в колбасу. Мавка бросилась к телеге, стала извлекать Фиму. Но та, быстро заглотив кусок, разразилась громким криком:
– Нет-нет-нет! С дедой!
– Дай ей еще кусман, пусть заткнется. Мне ехать пора!
Но девчонка уже не хотела колбасы! Она держалась ругами за край телеги и громко визжала на одной ноте. В пролетавшей над лесом стае гусей звуковая волна сбила пару птиц. Овинник задумчиво проследил взглядом за их падением и неторопливо потрусил в ту сторону, чтоб подобрать подарок небес.
– Фима! – строго обратился к ней дед, – Мне надо по делам. Срочно. Чуешь гарь? Не поеду, пол-леса да все болота сгорят к чертям собачьим.
– И я! И я! – захлебываясь, запричитала малявка.
– Ну, тебя я спасу, наверное.
–
