его с младых ногтей нянькаю. Всегда был отшибленным, но не хулил, не губил, не корыстничал, чужое не бирывал. Девкой ему родиться, так от женихов бы отбою не было, князева бы сынка причалил к дому...
— Ага, про тебя то же сказывают, — фыркнул Шпынь, вступаясь за друга.
— Хорошо, что скотинку переселил, — вздохнул Милий. — Перепугались бы, бедные.
Чаруша посмотрел на него.
— Хорошо животину разумеешь?
— Лучше всех! Будто язык птичий проглотил!
Чаруша почему-то нахмурился, а Милий сердито взглянул на Шпыня.
Тот лишь руками развел — мол, что такого-то?
Чаруша меж тем насторожился, поднялся.
— Идет, — так молвил.
Цара шумно вздохнула, за сабельку ухватилась.
Милий со Шпынем к окну забранному попятились.
Чаруша же вдруг нахмурился, ладонью перед собой помахал.
— Дивно, — сказал, — ровно холодом веет-дышит… В прошлый раз не было такого. Или несколько тут подсельников?
Закинул голову, глянул под потолок — и вспыхнуло в руке железо, отсекло тень, отбросило. Упала та тень, ровно паук, а отпор встретив, обратно попятилась. Чаруша меч в руке провернул, быстро через плечо глянул.
— От стены уведи! Алоран!
Шпынь не сразу смекнул, что его зовут — так на самосветный меч уставился. Тот будто из рукава выскочил.
Милия потянул было, а тот — ни с места, ровно приколотили. Сперва подумалось, что ноги с упуда у друга отнялись, только светец подняв, увидал, что узорочье черное со стены на Милия перекинулось. В волосы впилось, на плечи легло, ровно сеткой-кружевами опутало.
Вскрикнул Шпынь, хотел силой отнять-высвободить, да чаруша не позволил, удержал.
— Не колдобь, навредить можешь. Иначе давай. Цара, как освободится паренек, хватай и уводи, ладно?
Кривозорка кивнула.
Шпыню же так шепнул, вручая свой огонек:
— Держи, дави на эту кноп…пупыр, и свети так, чтобы тень от рук моих по стене стелилась.
Не знал Шпынь, что тот задумал, но исполнил как велено.
Чаруша же руки поднял, пальцы заплел хитро: в круг света, как на полянку лунную, выскочил олень. Рогатый, глазастый — закивал, нагнул бошку.
Сущ же от Милия отвернулся-отлепился: видать, любопытство разобрало.
Потянулись к олежке узоры-веточье, прочь от добычи. А только обернулся олень зайцем, резво запрыгал — Шпынь едва успел огонек перевести. Сущ за зайцем пополз, Милий на пол тихо осел, как в полудреме. Заяц обернулся собачкой, собачка — птицей…Так они с чарушей и двигались тихо, уводя…
Цара меж тем Милия подхватила, на руках от стены отволокла.
— Гляди-кось, или издохло, — сказал Шпынь, когда не стало плетеня черного.
— Если бы, — вздохнул на то чаруша. — Притаилось лишь на малое время.
***
Милий очнулся, стоило из покоя убраться.
Виновато на друзей глядел, ресницами хлопал.
— Сам не помню, как опутало, — признался, цепляя пальцами колени, — ровно сморило. Хотел проснуться — и не мог.
— Ну, главное, что отняли у пакости этой, — Цара потрепала воспитанника по светлым вихрам, прислушалась. — Эх-ва, стража наша верная, и не слышно, и не видно ее.
— Уж не сгибли люди добрые? — закручинился Милий.
— Да хоть бы так, — проворчал Шпынь, на себя сердясь. — Мы тут как лягухи в поганом ведре — сколь ни колотись, все одно маслица не выйдет. А они и в ус не дуют!
— Могли вовсе беды не заметить, — сказал на то чаруша, — коли тень глаза им завязала.
Снял с ремня, косо грудь охватывающего, малый кошель, отпахнул, подозвал прочих. Шпынь лоб утер: или душно стало?
Чаруша как думы его подглядел.
— Прокуда эта воздух живой пьет, нам срок коротит. Быстро надо управиться. Вот что надумал. Есть у меня гвоздочки-крючки заговоренные, что силу неподобную к месту приколачивают, ходу ей не дают. Раздам каждому по малу, авось, ослабнет, получится дверь отворить.
— Ты молвил, ровно не одна сущ здесь сидит? Верно ли? — справилась Цара, на ладони снасти рассматривая.
Будто и впрямь гвоздики, под крюки рыболовные перекованные, с острыми носиками.
— Сенница была, тень-узорочье бродит, да еще нечто мне невидное, холодное. Будто цепляю краем глаза, а форму разобрать не могу.
— А приколачивать чем? — влез Шпынь.
Цара фыркнула.
— Лбом твоим, жердяй-левенец.
Шпынь открыл рот, отмолвиться, каким еще цариным местом можно те гвоздочки вбивать, да устыдился.
— А вот железом, из коего огневые облатки кованы, — предложил Милий мирно, светец свой поднимая. — Оно, сдается, твердо довольно, а дерево — мягкой породы.
За работой так и вышло, что разбрелись попарно. Чаруша строго наказал за узорами следить: буде зашевелятся-поползут, сразу от стен прочь.
Сам на потолок поглядывал, но ничего больше оттуда не валилось.
Милий рядом с ним старался, а у дверей резных вдруг остановился.
— Матушкины покои, — сказал с печалью, с сердца сокрушением.
Чаруша положил руку ему на плечо, чуть сжал.
— Там тоже надо гвоздочки зацепить.
Милий кивнул. Отворил створы, первым порог переступил.
Заговорили, только когда крючки рассадили по дереву.
Спросил чаруша, Милия от дум отворачивая:
— Скажи, Милий, отец твой человековой породы, а про мать что примолвишь?
— Снежницей была, батюшка говаривал…
Чаруша кивнул.
— Здесь жила, и умерла здесь же?
Милий молча голову нагнул.
Чаруша вздохнул глубоко. Поправил огонек, который ловко на плечо зацепил.
— Значит, мормагоном ты от нее пошел.
Милий ахнул, вскинулся. Пополовел весь.
— Да как ты…
— Догадался. Языки птичьи, да животныя, да рыбьи ты знаешь, опять же…
Помолчали.
Чаруша первым на пол опустился, на половичок шитый, Милий — следом.
— Не выдавай меня, чаруша, — попросил истово. — Мало у меня друзей, а так вовсе никого не станет. А один я, боюсь, не смогу, не вытяну.
— Не страшись, не выдам. Понимаю, каково тебе.
— Неужели? — не сдержался Милий.
— Истинно так. Я, когда уразумел, что могу видеть по-особому, тоже не обрадовался. На что мне, думал. Зачем мне. Я ж того не просил. Однако деваться некуда было, учился жить с этим…
Милий помолчал, искоса разглядывая чарушу.
Тот лицо потер — духота довлела, как пред грозой — с глаза нашлепку кожаную убрал.
— Ну а…свойственники твои как же?
— Померли все. Долго я один был, долго сам по себе бродил. Веришь ли, словом не с кем было обмолвиться. Иной раз слышал, как тишина звенит…покуда друг хороший не встретился.
— И что же, не боится тебя твой друг?
