Потом с широкой улыбкой заводит эти часы, представляя себе, как трепещет вся страна, отмеривая секунды на его запястье…
7
В середине 1950 года, когда железнодорожники начали бунтовать и нарушать безмятежную жизнь Хуана Перона и его супруги, что у него проявлялось во все большей мечтательности во взоре, а у Эвиты, напротив, в повышенной активности, в тот момент Перон решил, что сможет поправить ситуацию, если нанесет мощный удар по церкви.
Союз Перона с церковью приобрел сомнительный характер. Чета Перон не только присвоила пышность, по традиции отводимую церкви, оба они претендовали на место, которое во все времена иерархия отводила сверхъестественному.
Пятый евхаристический конгресс должен был состояться в Росарио во второй половине октября. Святой престол поручили представлять на этом конгрессе кардиналу Эрнесто Руффини. Перон, в надежде призвать аргентинскую церковь на службу собственной персоне, поручил своему послу в Ватикане передать святому отцу, что генерал Перон был бы чрезвычайно польщен, если бы во время празднеств кардинал Руффини наградил Эвиту орденом Святого престола. Эвита еще не отказалась от мысли добиться Высшего ордена Христа, который не достался ей во время поездки в Рим. Папа уклонился от исполнения этого пожелания так же дипломатично, как оно было сформулировано.
Узнав об отказе, Эвита потребовала от Перона помешать кардиналу Руффини высадиться на берег. Перону с большим трудом удалось ее успокоить. Вскоре у Эвиты возникла другая идея, без колебаний принятая Пероном. Корабль, на борту которого находился кардинал, должен был бросить якорь на рейде Буэнос-Айреса 16 октября. Национальный перонистский праздник начинался 17 октября. В этот день Перон был освобожден и вознесен к власти вопящими бандами Эвиты. Отмечалась также пятая годовщина триумфа четы. Если бы кардинал Руффини сошел на берег в этот день, то, естественно, был бы приглашен на все церемонии. Таким образом создавалось впечатление, что он патронирует праздник перонистов от имени Ватикана. Но не успел кардинал Руффини шагнуть на трап, как представители аргентинского епископата предупредили его об опасности какого-либо благодушия в подобных обстоятельствах.
Кардинал остался на борту судна. Несомненно, он оценил бы танцы и фейерверки, но предпочел добровольно подвергнуться затворничеству на двадцать четыре часа, пока праздник не выплеснет свои последние залпы.
Едва смолкли звуки оркестров, Эвита и Хуан поняли, что кардинал уже не появится, и почувствовали себя обманутыми во второй раз. Этого оба они вынести не могли. «Кадиллак», отправленный по протоколу на дебаркадер за кардиналом, прибывшим издалека, вернулся пустым, так как кардинал остался на борту под предлогом морской болезни. Пероны скомкали прием, сократили свои беседы, оставили при себе свои гримасы. Эвита швырнула на пол парадное кресло. Слугам пришлось унести его, как раненого…
Такое отступничество лишь распалило гнев Эвиты. Перон замкнулся в беспокойном молчании. Казалось, он вгрызается в свою меланхолию, готовит представление; взгляд у него был более туманный, чем обычно. Глаза смотрели холодно.
На следующий день после праздника улыбающийся кардинал пересек притихшие проспекты, полные затоптанного конфетти, и приехал в Каса Росада.
Президентский дворец был пуст. Эвита и Хуан покинули свою резиденцию. Эвита утащила Перона подальше, рассудив, что на пощечину следует отвечать пощечиной. Кардинала Руффини принял престарелый вице-президент Хортенсио Кихано и с сокрушенным видом объявил посланцу папы, что Хуан и Эвита неожиданно решили удалиться в небольшой отпуск. На самом деле Эвита настаивала, чтобы Кихано не объяснял их отсутствие в вежливых выражениях, а холодно заявил бы, что президент и президентша уехали отдохнуть на свою ферму.
Разъяренная Эвита и пытающийся ускользнуть от неприятностей Перон действительно отправились в свою летнюю резиденцию Сан-Висенте. Там Эвита ласкала своего любимого детеныша ламы, а Перон по обыкновению прогуливался, нарядившись в костюм гаучо.
Тем не менее Перон пожелал присутствовать на церковном конгрессе. Эвита пыталась ему в этом воспрепятствовать. Она готова была запереть своего партнера, беснуясь в неутолимой ярости женщины, которой осмелились противоречить. Напрасно Перон старался ее убедить, что дипломатия всегда приносит свои плоды, что оскорбления, нанесенного Руффини, вполне достаточно. Эвита никогда не чувствовала себя вполне удовлетворенной в том, что касалось мести. Оставить Руффини оказывать почести старику Кихано, такому же ничтожному, как привратник резиденции, этого ей было мало! Следовало продемонстрировать пренебрежение всему евхаристическому конгрессу.
Перону все же удалось утихомирить Эвиту, отделаться от ее надоедливого надзора и вырваться в последний момент. Он прибыл в Росарио как раз вовремя, чтобы присутствовать на закрытии конгресca. Перон считал, что его появление в последнюю минуту в равной мере демонстрирует и его пренебрежение, и его набожность.
Перон появился среди служителей церкви с величественным и снисходительным видом, принимая поочередно множество поз, по его мнению, помогающих ему сыграть нужную роль. Душевная пустота и слабость духа не позволяли Перону выразить себя, подвластна ему была лишь роль хозяина дома, восторгающегося удавшимся приемом.
Перон вошел в собор Росарио, всем своим видом подчеркивая, как велики его сожаления. Он великолепно обставил свою речь, которую начал произносить стоя на коленях, нарочито нерешительно, серьезно, стараясь казаться как можно скромнее среди церковников, начинавших открыто отворачиваться от него. Перон заявил, что глубоко убежден в необходимости смирения, время от времени пуская слезу, которую осторожно смахивал кончиком пальца. Он говорил исключительно о братской любви, и больше ни о чем другом. Оставаться на коленях продолжительное время ему было совсем не трудно, ведь это позволяло целиком предаться пространным и витиеватым излияниям. Перону редко удавалось вкусить небесные высоты риторики, и отдавался он этому занятию всей душой.
Послушать его, так печальная участь быть человеком неизбежно должна толкнуть вас в объятия ближнего. Эта братская песнь начинала вдруг гореть двусмысленным жаром, таким же религиозно восторженным и двойственным, как та поэма, которую полковник Лоуренс посвятил арабам, причем непонятно было, почему этот ближний воспылал таким жаром. Хорошо нанизанные одно на другое слова Перона произвели благоприятное впечатление, а по хронометру ему можно было засчитать театральное выступление: тридцать семь минут в коленопреклоненном положении! Но стоило словесной мельнице остановиться, как у прелатов возникло впечатление, будто их провели вокруг пальца: город сотрясался от стука копыт конной полиции Перона.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
