Читаем без скачивания Любовь и магия-2 (сборник) - Екатерина Флат

Потому что я был там.

И хоть сегодня мои гляделки стали почти слепы, но пусть разорвут меня демоны Альтура, если тогда я не видел все, что произошло, своими глазами.

Прошло с месяц после того, как умер, не оставив потомков, линтар Гриналл Лысый, и страной тогда правило Семеро Достойных Лордов. В те дни от бледного диска Старой Йенфли уже остался лишь узенький серп, и хотя в диоцезах южнее Волчьего Озера еще зеленели листья на деревьях и крестьяне даже не начинали запасать дрова на зиму, в Картенте, куда ползла наша колонна, солнце уже едва успевало показываться в небе, как боязливый лесной горностай, а зимние ночи были черны, как рожи проклятых марантийцев, и холод стоял такой, что эль едва не замерзал прямо в пузе.

Только едва ли этот морозный воздух, в котором уже ощущалось смертельное дыхание подступающей зимы, волновал трибуна Роллса.

– Скорее! Шевелите задницами, мерзавцы! Шагайте быстрее, выродки, или клянусь Богиней Начала Адорной и всеми псами Сэти, что я брошу вас на съедение сторожевым собакам, когда мы доберемся до крепости! – орал он, скача мимо на единственной лошади, но всем давно было наплевать на его вопли. Мы ничего не ели уже сутки, зимнюю форму дали лишь одной манипуле из трех, а у некоторых ребят с юга и вовсе на ногах были сандалии, и будь я проклят, если сам не видел на привалах, что их пальцы почернели, как гнилой лук. Но кого волнует очередное стадо воинов Сына Богов, отправленное охранять границы его линтарии в такую даль, что сам он едва ли сумеет отыскать ее на карте? Если уж ты угодил в эту поганую армию, то терпи, жри похлебку с червивым мясом, кричи «Линтар, Адорна, честь!», когда говорят, и пытайся выжить, сколько сможешь. Тогда, может, и не пропадешь.

Тайдерен наверняка пропал бы. Ведь такие, как он, – высокие, худые, бледнокожие уроженцы Старых Королевств к востоку от реки Тэйе плохо переносили северные холода. И этого парня ожидала бы та же участь, что и многих его соплеменников – швырнули бы труп в придорожную канаву, жрец пробормотал бы пару слов, и колонна двинулась бы дальше. Но Тайдерен отличался от других.

Ведь он умел писать и читать.

Его заметил один из офицеров в Лурре, где собирали пополнение для северных гарнизонов. Офицеришка оказался не из тех, у которых в пустом черепе только «Линтар, Адорна, честь!» эхом звучит, а чуть посообразительнее. И потому, как только заметил юнца с потрепанным свитком в руках, сидевшего в стороне от других, и, пусть и дрожа от холода, но самозабвенно бегающего глазами по странным закорючкам, тут же велел выдать ему теплую одежду и приказал трибуну Роллсу кормить его как следует, плеткой в пути не охаживать, а по прибытии прикомандировать лично к префекту-командующему гарнизона. Скрипя гнилыми зубами, торчащими из его вонючей пасти, как покосившиеся надгробия, Роллс согласился. И в пути самым страшным, что доводилось терпеть Тайдерену от этого мерзавца, были его злобные взгляды.

Впрочем, и они перестали его донимать, когда за Черными Пиками – двумя почерневшими от древнего пожара башнями под Бранталом, отмечавшими границу диоцезов, – Роллс велел всем надеть повязки на глаза. Проклятая армейская традиция, идиотская, как и все прочие: дескать, завязав солдатам глаза и заставив их шагать, положив руку на плечо впереди идущего, подобно слепцам, их лишают возможности дезертировать – ведь они не знают дороги. Тот придворный кретин с заплывшими жиром мозгами, который придумал этот бред, должно быть, никогда не служил и не знал, что дорогу можно узнать у местных, или, за небольшую плату, у офицеров, которые повязки не надевали. Но, как говаривал мой старик – пусть боги хранят его душу от Сэти, – что есть линтария, как не старый сундук с покрытыми плесенью традициями? Так что волей-неволей, но пришлось идти добрых двое суток в темноте, как поганый сокол на рукаве у сокольничего, снимая пропахшую потом тряпку только на привалах. И когда, наконец, вонючее тряпье позволили снять и бледный свет едва не ослепил меня, я готов был вознести хвалу Адорне и всей Старшей Девятке за то, что эта проклятая прогулка завершилась.

Крепость Яланга на Бобровой Реке была самым северным форпостом линтарии, за которым начинались бесконечные, населенные дикарями леса. И это было единственной особенностью, отличавшей ее от тысяч подобных гадючников, разбросанных по всей стране. Приземистый каменный донжон, кучка лачуг-казарм да бревенчатый частокол, окружавший истоптанный людьми и лошадьми грязный пятачок с копошащимися в лужах свиньями, – вот и вся Яланга. Подобную «неприступную твердыню» без труда могло стереть с лица земли любое войско, владевшее хотя бы азами осадного дела, но тут нам всем повезло: дикари с другого берега были столь примитивны, что даже переправиться через реку были не в состоянии, и предпочитали с нами не связываться. Распихав нас по убогим хибарам, где каждого ожидала лежанка из гнилой соломы, Роллс поторопился отбыть на юг, а мы приступили к несению службы во славу линтара и Адорны.

Каждое утро начиналось с построения, где префект-командующий Мисий – коротконогая бочка с жиром и кустами седых волос на лысеющей башке – писклявым голосом вопил, какие же мы никчемные бездельники и сколько же выпили наши отцы, чтобы зачать таких жалких дохляков с нашими шлюхами-матерями. Потом мы дружно орали «Линтар, Адорна, честь!» и до обеда изображали что-то вроде боевой подготовки, размахивая деревянными мечами, пытаясь попасть в истыканные стрелами трухлявые мишени из луков, у которых то и дело лопались гнилые тетивы, или поразить тупоносым копьем обитое ржавой жестью пугало, скача на старой кляче по кличке Серобокая, составлявшей всю мощь кавалерии нашего гарнизона. Затем, забив животы жидким варевом из лука и жесткого, как камень, жилистого мяса, мы отправлялись заниматься основной своей работой – рубить лес и сплавлять его вниз по реке. Там-то я и познакомился с Тайдереном.

В тот вечер мы таскали бревна к воде. Несмотря на особые условия – его назначили писарем при префекте-командующем, и до обеда он вместо учений занимался составлением депеш и приказов в столицу диоцеза, а также читал Мисию свежую почту, доставленную посыльным, – на вырубках Тайдерен трудился вместе с остальными. И так получилось, что именно мне довелось тащить вместе с ним ствол свежесрубленной сосны к реке, когда мы впервые увидели Людей Реки.

Над темной водой висела белесая дымка, которая тонкой вуалью окутывала весь этот мрачный край. В этом тумане даже солнечный свет будто путался и увязал, как в густой паутине, отчего задолго до заката все вокруг погружалось в сумрак, а те, кто стоял совсем рядом, становились едва заметными призраками. Вот и сейчас мы будто брели в густом молочном мареве по заросшему бурой травой склону к полоске песка, за которой плескалась вода. И когда мы уже были внизу и готовы были бросить бревно в реку, в тумане появилась прореха, открыв нашим взглядам широкую речную гладь – как порой солнце на миг проглядывает сквозь тучи в дождливый день.

И тогда мы впервые увидели их.

Они плыли в широкой лодке с низкими бортами – вроде тех, что у пиратов с Островов Тысячи Скелетов, но без паруса. Двигались бесшумно, весла едва касались воды. Казалось, они хотят остаться незамеченными. До них было буквально рукой подать – совсем близко. Все четверо Детей Реки смотрели на нас, и по их покрытым причудливыми татуировками, как у элонов из южных диоцезов, лицам невозможно было понять, удивлены ли они, увидев нас, так же, как мы сами. Лодка медленно двигалась вместе с тихим, но мощным потоком, и одетые в теплые шкуры люди в ней смотрели на нас.

И среди них была она.

Конечно, тогда я не знал, что ее зовут Семтра. Но, скажу я вам, даже меня, прожженного гуляку, не пропустившего ни одной юбки в моей родной деревеньке у Ручья Трех Жрецов, и то заставила на миг задержать дыхание ее красота, а сердце в груди под этими дрянными, тяжелыми и продуваемыми колючим ветром кожаными доспехами забилось быстрее, чем после двух часов маханий топором в ближайшей роще. А у Тейдерена и вовсе глаза из орбит так повылезали, что хотелось руки подставить на случай, если они выпадут. Прежде чем бревно выпало из его рук, треснуло меня по ноге и заставило стряхнуть наваждение, я мог лишь пялиться на эту девицу, как сопливый юнец. Да уж, таких красоток описать под силу лишь поэту, а не старому вояке и торгашу вроде меня, да и время не щадит старческую память, но я все же попытаюсь. Тяжелая, напоминающая медвежью, шкура не позволяла разглядеть, что под ней скрыто, но я ни на миг не сомневался, что к такому прекрасному, строгому, полному какого-то первобытного благородства бледному лицу, обрамленному длинными, блестящими черными волосами прилагалось отличное…

– Мать твою! – выругался я, когда на ногу упало дерево, и подумал, что проклятая сосна отомстила тому, кто ее срубил. – Ты что же, не пожрал сегодня, что у тебя бревно из рук выпало?!