Впрочем, теперь это уже не важно. Прошло уже много лет с тех пор, как меня перестали волновать такие слова, как рай или ад. Но моя бедная мать не заслуживает этого. Если ты не найдешь в душе ни капли жалости для меня… пожалей хотя бы ее. Верю, что ты сможешь это сделать.
И последнее, о чем я прошу тебя, Роберт, — сделай так, чтобы об этом стало известно. Конечно, у меня нет никакого права ломать жизнь совсем молодого еще человека, и мне стыдно, мучительно стыдно за то, что я делаю, но я хотел навеки заклеймить Далримпла позором. Я хотел, чтобы все знали, что он лжец.
Похоже, что бы я ни сказал, все выглядит так, будто я напоследок жалею себя. Поэтому хватит об этом. Пора покончить с этим делом. Спасибо, Роберт. Твоя дружба — это единственное, что скрашивало мою жизнь.
Джеральд.Закончив читать, я опустилась на стул, сжимая в похолодевших пальцах листок. Ноги отказывались меня держать. По спине поползли мурашки.
— Я помчался к нему домой, — низким, прерывающимся от рыданий голосом продолжал Роберт. — Он лежал на кровати — без сознания, но еще дышал. А возле него я заметил несколько пузырьков из-под таблеток и бутылку виски… пустые. Первой моей мыслью было вызвать врача… позвонить в «Скорую помощь». Я уже набрал номер… а потом, едва услышав звонок, положил трубку. Ведь все равно ничего уже не изменить — ни того, что сделал Джеральд, ни последствий этого. Вспомните, через что ему пришлось пройти. Унижение, стыд, раскаяние… потерю друзей… работы. Он сам сделал свой выбор… сам захотел уйти из жизни, значит, так тому и быть. Я стоял у постели и молча смотрел на него. Потом вытер ему рот, закрыл ему глаза и, сев рядом, положил его голову к себе на колени. На постели валялся открытый томик Шекспира. Должно быть, Джеральд читал его, пока ждал, что таблетки и спиртное подействуют. Я взял книгу… это был «Гамлет», последний акт… и читал ему вслух, пока он не перестал дышать.
По щеке Роберта сбежала слеза. Он сердито смахнул ее. Трясущимися руками я свернула письмо.
— Он был хорошим человеком, — пробормотала я невпопад.
Роберт поднял на меня глаза:
— Ох, Дэйзи! — Он судорожно вздохнул, и это вышло похоже на стон. — Вы действительно так считаете? Все это время я задаю себе один и тот же вопрос… правильно ли я поступил? Я измучился до такой степени, что мне кажется, я вот-вот сойду с ума.
— Но вы все сделали правильно! Джеральд сам хотел этого, как вы не понимаете?! Он просто не мог жить дальше с этим грехом на душе. Всю жизнь корчиться от позора… чувствовать, как на тебя указывают пальцем, как шепчутся у тебя за спиной… Нет, он бы этого не вынес. Другой — но не он. Конечно, я мало его знала, но он не из тех, кто может вынести пытку стыдом.
Я с облегчением заметила, что Роберт дышит уже не так тяжело, как раньше. Да и лицо его уже не было таким землисто-серым, как вначале.
— Самое странное, что это ничуть не изменило моего отношения к нему, — вздохнул Роберт. — Я думал, что стану презирать его, злиться… что вычеркну его из своего сердца. Но все, что я чувствую сейчас, это только ужасная печаль.
— Знаете, если бы я вдруг узнала, что Мин сделала что-то ужасное, вряд ли я стала любить ее меньше, — пробормотала я. — Жалеть — может быть, но от этого моя любовь стала бы только сильнее.
— Я пока ничего не говорил Мин, — сказал Роберт. — Знаете, она ведь недолюбливала его. Наверняка она придет в ярость, узнав о Далримпле. В общем-то правильно. Думаю, полиция захочет завтра расспросить меня обо всем. Я позвонил им сразу же, как увидел, что Джеральд мертв. Ладно, расскажу ей после завтрака.
— Да. Конечно. — Снова наступило молчание. — Пойду, пожалуй, приготовлю детям завтрак.
— Спасибо. Вы меня очень выручите.
— Да нет, мне нравится что-то делать для них, — пробормотала я, стараясь перевести разговор на другое. — Но сначала подброшу дров в печурку Джорджа.
— Позвольте, я сам. — Роберт сунул в печку пару яблоневых поленьев. — Проклятый лентяй!
Мы улыбнулись. Он открыл дверь и пропустил меня вперед. После теплого, влажного воздуха оранжереи я поежилась от холода. Мы вместе двинулись к дому. Роберт рассеянно бросил, что земля еще совсем мокрая. Я заметила, что снег в парке еще не до конца растаял.
Войдя на кухню, мы застали Вильяма и Элли уже за столом — они препирались по поводу того, кто первый попробует краски, подаренные Элли на день рождения. Призванный сыграть роль судьи, Роберт решил спор в пользу Элли, а я, поставив чайник на плиту, принялась жарить яичницу с ветчиной. Вильям с утра пребывал в мрачном расположении духа. Я поинтересовалась, попробовал ли он пастель, которую я купила ему на распродаже. Вместо ответа он вскочил со стула и ужом выскользнул за дверь. Зевая во весь рот, на пороге появилась Мин. Волосы у нее торчали в разные стороны. Она сказала, что не может отыскать свою расческу.
Мы еще не успели покончить с завтраком, как вернувшийся Вильям молча положил возле моей тарелки три листа ватмана.
— Вильям! Просто глазам своим не верю! Чтобы кто-то в твоем возрасте смог нарисовать такое!.. Это просто чудо! Какая прелесть!
На двух рисунках был изображен дом, на третьем — озеро. Чем-то они неуловимо напоминали картины импрессионистов. Цвета и оттенки были подобраны великолепно. У меня перехватило дыхание.
— Я взял книгу в библиотеке, где есть кафедральный собор, и срисовал, — с довольным видом объяснил Вильям. — То есть не то чтобы срисовал, а просто постарался нарисовать наш дом в той же манере, что там. По-моему, неплохо.
Я показала рисунок Роберту с Мин и имела удовольствие полюбоваться, как у них округлились глаза. Что, на мой взгляд, было достаточно странно, ведь они видели множество его рисунков и привыкли к мысли о его способностях. Теперь я более чем когда-либо была уверена в том, что Вильяму нужно непременно учиться дальше. Только как это сделать? Этого я пока не знала.
К вечеру Элли, вспомнив, что утром снова идти в школу, принялась плаксиво причитать по этому поводу. Это было бы смешно, если бы я не видела, что девочка действительно боится. Чтобы развеселить ее, Роберт предложил почитать вслух Кентервильское привидение, и очень скоро мы смеялись до слез. Мне всегда нравилось слушать, как смеется Мин, хотя ее смех, низкий и звучный, гораздо больше подошел бы мужчине, чем женщине. Сегодня на ней был старый пунцово-красный пуловер. Мин откинула волосы со лба тем же самым жестом, который я помнила с тех пор, как мы обе были еще девчонками.
— Я даже забыла, что и Оскар Уайльд тоже может быть смешным, — проговорила она, воспользовавшись тем, что Роберт, сделав паузу, открыл другую бутылку вина. — Почему-то в памяти у меня остались только его бесконечные рассуждения о том, как драгоценна красота… а они оставляли у меня ощущение какой-то искусственности.
