26 июля Народный комиссариат иностранных дел СССР сделал заявление об отношении Советского Союза к Польше, подчеркнув в нем, что Советский Союз не претендует на земли Польши и признает ПКНО — новый революционный орган народной власти. Далее в заявлении говорилось о том, что по мере освобождения территории Польши Красной Армией все освобожденные районы будут передаваться в ведение Польского Комитета национального освобождения.
Манифест Польского Комитета национального освобождения и заявление Народного комиссариата иностранных дел СССР не на шутку переполошили эмигрантское правительство Миколайчика в Лондоне. Боясь потерять власть в стране, польские реакционеры по воле эмигрантского правительства и при поддержке правящих кругов США и Англии решили поднять вооруженное восстание в Варшаве, объявив его целью освобождение столицы от немецких оккупантов силами самих поляков, а фактически желая предотвратить установление в Польше народно-демократического строя.
Первого августа — день начала восстания. Восстание ширилось с каждым днем.
Жители Варшавы, рядовые члены Армии крайовой, совершенно не представляя, что они служат мелкой разменной монетой в политической игре эмигрантского «правительства», и не зная его преступных подлинных целей, не щадили своих жизней во имя освобождения страны от гитлеровских захватчиков.
Не знали пан Курмановский и пан Юзеф, что слухи о том, что все трудоспособное население будет сослано в Сибирь, что в созданных на территории Польши колхозах будет обобществлен не только скот, птица, различный хозяйственный инвентарь, но и дети, и женщины, — все это провокация, предпринятая по прямому указанию из Лондона с единой целью — подбить население Польши на выступление против «москалей».
Но трудовой люд Польши уже видел, на чьей стороне правда.
Приказом начальника политотдела мы с Николаем Кисляковым включены в бригаду самодеятельных художников и литераторов, которой поручено создание истории нашей дивизии. Отсутствие хорошей бумаги и красок несколько охлаждает наш первоначальный творческий пыл, но начальник политотдела полковник Журбенко, выслушав наши сетования, тут же находит простое решение:
— Поедете в Люблин и купите все необходимое. Наверное, там все это есть.
Нашлось какое-то дело в Люблине и майору из разведотдела, и не прошло и часа, как все мы уже сидим в юрком джипе: рядом с шофером в кабине — майор, мы с Николаем — в кузове. Подняв воротники шинелей, прижимаемся друг к другу, стараемся хоть как-то сохранить остатки тепла, но встречный ветер пронизывает нас насквозь.
На очередном КПП к нам в кузов подсаживают двух польских офицеров и несколько женщин. Женщины закутаны с головой кто во что горазд, но это не мешает им с любопытством присматриваться к нам и — о женское любопытство! — осторожно расспрашивать о том о сем. Когда поляки убеждаются, что со мной можно говорить на родном языке, беседа становится общей. Их интересует все: наша Москва, положение на фронтах, скоро ли новое наступление и когда будет освобождена Варшава. Смеясь, я ухожу от ответа на вопросы, касающиеся планов командования, и в свою очередь расспрашиваю их о Варшаве и Люблине, куда мы едем.
В разговорах незаметно бежит время, и ветер не кажется уже таким холодным.
В Люблин приезжаем вечером. Дежурный помощник военного коменданта разводит руками и хмыкает:
— В гостиницах мест нет…
Старший нашей «команды», майор, явно обескуражен этим и заводит речь о возвращении в часть.
— Товарищ майор, есть предложение сначала поужинать, — предлагает Николай.
— Точно, товарищ майор! — поддерживаю я. — На сытый желудок и ночлег найдется.
— А где же ужинать? — почти сдается майор. — Ведь поздно.
Я широко развожу руками:
— В таком-то городе и не найти? Найдем! Прошу, товарищ майор!
Главное — не дать ему опомниться, не дать поразмыслить, а то останемся без красок и бумаги.
А мне совсем не хочется огорчать комиссара Журбенко: славный он человек.
Стучусь в дверь первого «склепа», маленького магазинчика, торгующего ничем и всем. В таком магазинчике можно купить носки и круг свежей колбасы, приобрести лезвия для бритвы и выпить чашку чая.
— Входите! Открыто! — доносится из-за двери звонкий женский голос.
Сопровождаемые тонким треньканьем звонка над дверью, входим в магазин. За прилавком миловидная паненка. Я мобилизую все очарование, на какое только способен молодой мужчина, к тому же весьма голодный:
— О-о! Добрый вечер, прекрасная пани! Так поздно, а вы еще трудитесь!
— Добрый вечер, панове! Что бы вы хотели?
— О, прекрасная пани! Если бы вы были к нам так добры, как вы прекрасны, то вы могли бы спасти от смерти четверых умирающих с голода мужчин! О-о! Матерь божья! Из таких ручек даже стакан простого лимонада покажется божественным напитком! А чашка чая? Я даже не нахожу слов для выражения восторга, если вы позволите нам принять из ваших рук чашечку чая!
— Я вижу, пан офицер мастер расточать комплименты, — перебивает мои льстивые излияния пани. — В моем склепе слишком скудный запас продуктов. И вообще, сейчас нелегко.
— О, пани! Безусловно, всем нелегко. Но даже самый простой ужин, приготовленный вашими руками, покажется королевским!
— Ох, пан офицер! — улыбается пани. — Несмотря на все ваше красноречие, я могу предложить только колбасу и хлеб. Если хотите, будет чай.
— Я же сказал — любой ужин будет королевским. А если вы еще добавите бутылочку «монополевой»…
— Ох, пан поручнику! — опять улыбается хозяйка. — Алкогольные напитки запрещено продавать! Но… так уж и быть, будет вам бутылочка бимбера.
— Вы хотели сказать «монополевой», прекрасная пани! Наш пан майор самогон пить не может. Сами понимаете, у начальства изысканный вкус. И он очень строг, наш майор.
Майор дергает меня за рукав:
— О чем ты лопочешь, уж не про меня ли? Что она тебе отвечает?
— Ужин обещает, товарищ майор, — говорю я ему и тут же поворачиваюсь к хозяйке: — Видите, пани! Уже ругает меня пан майор. Требует только «монополевой».
— Ох, пан поручнику! — смеясь, грозит пальчиком хозяйка и скрывается в дверь за стойкой.
Николай давится смехом:
— Ну и арап ты, старина! Неужто уговорил?
— Посмотрим, — отвечаю ему и скромно опускаю глаза.
Вскоре хозяйка появляется из-за стойки с подносом, на котором громоздятся тарелки с закуской и покрытая томной испариной бутылка «монополевой» с белой сургучной головкой. Я незаметно толкаю локтем Николая: знай, мол, наших! — и спешу навстречу хозяйке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
