Вилли согласился.
Затем они вновь вспомнили и помянули покойного отца юного князя и вновь коснулись темы войны. Вилли очень переживал, что Литву захватывают московитяне, Кмитич бьется с врагом в районе Смоленска, а он, Вилли, сидит себе мирно в Венеции. Вилли Дрозд рвался на родину, чтобы с оружием в руках защитить отчизну от завоевателей.
— Ты великий художник! — говорил ему Михал. — Это не твое дело с мушкетом в руках бегать.
— Ошибаешься! — глаза и лицо Вилли светились. Михал аж всполошился — он еще ни разу не видел в глазах друга столько ярости.
— Когда родина в опасности, то это дело каждого ее защитить! — страстно говорил Вилли. — Поживи за границей с мое, на моих птичьих правах, на моем хлебе, вот тогда поймешь, как хороша Литва! Тогда поймешь по-настоящему, что такое родны кут! Не было и нет ничего в жизни прекрасней нашего голубого Немана, озер, наших людей, городов, весок, замков, церквей, костелов, фальварков и маентков. И что, уступить все врагу? Знаешь, сколько наших студентов учится сейчас в Болонье, Падуе, в голландском Лейдене, в немецких Лейпциге, Майнце, в Базеле?.. Шмат! Хочу собрать хоругвь добровольцев и пойти защищать родную землю от оккупантов! И только после этого вернусь в Венецию и со спокойным сердцем продолжу работу.
Михал вздохнул, рассеянно проведя пальцами по лбу. Ему даже стало стыдно, что такой искренний и чистый патриотизм, наполненный любовью к Литве, выказывает не он сам, князь, а его товарищ, выходец из простой семьи. Родиной Вилли Михал считал как раз Голландию. Ан нет, для Вилли родиной все же являлась страна его отца — Литва, берега Немана, живописный Несвиж, соседний Мир…
— Делай так, как велит твое сердце, — согласился Радзи-вилл, — но мир может потерять второго Рафаэля…
На прощание они пообещали писать друг другу, а Михал распорядился, чтобы «Огненного всадника» тщательно упаковали и отправили в Варшаву, откуда он планировал переправить картину в Гродно, а затем в Несвиж.
По прибытии в Болонью Михал первым делом отправился помолиться в церковь Святого Доминика на одноименной площади, где ангел, держащий канделябр, был создан руками самого Микеланджело.
Приехав в дом своего отца, он с возмущением узнал, что мачеха Лукреция, отношения с которой у Михала не сложились еще в детстве, решила похоронить мужа здесь, во дворце, принадлежавшем покойному.
— Не бывать тому! — возмущенно протестовал юный Рад-зивилл. — Тело моего отца должно покоиться в родовом имении, в Несвиже! В фамильной усыпальнице! Это же традиция!
— У вас там сейчас неспокойно, война идет; как можно отправляться в такую дальнюю и опасную дорогу с таким деликатным грузом! — настаивала на своем Лукреция, сердито поджимая губы.
— Это мое дело, как я доставлю отца на родину! И в Несвиже пока никакой войны нет! — вновь протестовал юноша, размахивая кружевными рукавами перед носом Лукреции.
— Здесь тоже его родина, — наконец взорвалась и итальянка, — здесь родился и живет его сын Доминик Миколай, между прочим! Твой брат! Он тоже хочет присматривать за могилой своего отца! А ты… Ты просто хочешь досадить мне, как делал это еще мальчишкой!
— Мне плевать на вас, сеньора! — отвечал Михал, окончательно выходя из себя. — Но Александр Людвик прежде всего Радзивилл! И он Несвижский князь! И покоиться должен именно в Несвиже со своими предками! Это для нашего рода закон!
— Да будь ты проклят, взбалмошный испорченный мальчишка, — закричала Лукреция, — который думает только о себе! Я не отдам тебе Александра!
— Я думаю о себе?! — Михал нервно засмеялся. — А о ком думали вы, сеньора, когда вскружили голову моему отцу после смерти моей благородной матери?! Текля Волович была первой красавицей Европы! Неужто мой отец после такой жены вот так просто клюнул бы на вас!
— Ах, я вскружила ему голову? — возмущенно швыряла веер Лукреция. — Может, наоборот?!
Семейный скандал продолжался долго, никто не хотел уступать. В конце концов Михал принял решение — обратиться в суд.
— Пусть суд решит, кто прав, — заявил Михал мачехе, — но я сразу скажу вам, мадам, он все решит не в вашу, но в мою пользу, ибо закон на моей стороне!
И в самом деле, Архиепископ Болоньи кардинал Ламелин еще до вынесения решения уведомил и Лукрецию, и Михала, что хоронить отца необходимо по наставлению сына — в родовом имении. И вот траурный кортеж отправился на родину, но в Венеции Михалу вручили письмо, которое адресовал Богуслав еще его отцу. В письме представитель биржанскои линии Радзивиллов Слуцкий князь Богуслав, кузен Михала, просил добиться у императора Священной Римской империи для всех представителей Радзивиллов возможности участия с правом голоса в сеймах империи.
— Что же делать? — спросил озадаченный Михал своего слугу, вертя в пальцах бумажный лист с обращением двоюродного брата.
— Поступайте так, как поступил бы ваш отец, — был разумный ответ. Михал так и сделал.
Ради чести своего рода он оставил кортеж на своих слуг и вместе с порученцем Богуслава Габриелем Любенецким отправился к императору Фердинанду, который находился на очередном сейме в Ратизбоне. Но и здесь Михала ждала подножка: по дороге он узнал, что сейм уже закончился, делегаты разъехались, а Фердинанд Ш отправился в свою резиденцию в Вене. Пришлось вновь менять маршрут. И вот наконец Михал достиг цели — его принял в австрийской столице император, принял тепло, пообещав, что на ближайшем сейме вопрос, поднятый Богуславом Радзивиллом, будет успешно решен. Облегченно вздохнув, Михал поспешил обратно в Несвиж, зная, какие нелегкие времена могут наступить в ближайшем будущем для его города и замка. В предместьях Несвижа уже сновали казацкие отряды в поисках новых жертв и наживы, пока что побаиваясь нападать на сам город — Несвиж однажды успешно отбился от этих разбойников. Теперь же городу грозила куца большая опасность: приближалась армия московского воеводы Ивана Хованского, идущая из-под обугленных огнем пушек и мушкетов стен Смоленска — города, где все складывалось против Обуховича.
Глава 14 Родина журавлей
В 1495 году, после взрыва Андреевской башни Выборга, что удалось захватить московскому войску, царь Иван III снял осаду со шведской крепости Выборг и ушел. Но под Смоленском картина была иной — царь после неудачного штурма и больших потерь уходить не собирался. Как и не собирался повторять генерального штурма.
Царские воеводы, пусть и удрученные, успокаивали своего государя, мол, скоро, уж скоро литовцы белый флаг выбросят, их городу досталось не меньше, чем нам… И верно, крепость Смоленска сильно пострадала от последнего штурма: из солдат осталось всего две с половиной тысячи человек, в стенах и башнях были пробиты бреши, пушки попорчены, избицы разрушены, палисады вырублены, Малый вал разрушен полностью, и его исправить не представлялось никакой возможности. Особенно сильно разбиты были две ква-теры между Антипинской башней и Малым валом, а также стоявшая здесь Малая башня. Попытки Обуховича назначить кого-нибудь из горожан оборонять эти места полностью провалились.
