От Величко затребовали объяснений.
— Этот плут, этот негодяй, — гневно восклицал Величко, — разорвал двух пингвинов! Не для него, видишь, сказано, что Антарктида — заповедник! Вылезай, мерзавец!
Чувствуя себя в безопасности, «плут и негодяй» весело скалил зубы.
— А ордер на арест есть? — потребовал Бармин.
— Вон они, два ордера лежат на припае, можешь полюбоваться! Преступника покрываешь?
— Преступника? — Бармин склонился над Волосаном. — Чудовищное оскорбление! Он законный пассажир, у него есть билет!
Бармин отодвинулся. У распахнутой двери на задних лапах стоял Волосан, зажав в пасти бумажку.
— Погоди, — успокоил Шумилин биолога, который под общий смех грозил Волосану палкой. — На борту самолёта он пользуется правом экстерриториальности.
— Ну, если сам начальник экспедиции покрывает… — буркнул Величко.
— С другой стороны, наказать Волосана всё-таки надо, — продолжал Шумилин. — Пусть хлебнёт Востока!
— Ходатайство поддерживаю. — Семёнов подмигнул Белову. — Сделаем его материально ответственным, пусть охраняет Восток.
— Здоровый очень, — усомнился Белов, прикидывая на глаз вес нового пассажира. — Пуда на два потянет. Но раз билет есть… От винтов!
Надолго запомнит Волосан это путешествие, во сне будет скулить, Восток вспоминая!
Но пока он ещё об этом не догадывался. Его наперебой ласкали, закармливали вкусными кусочками, и он щедро платил за любовь и ласку своими цирковыми трюками: имитировал подвыпившего человека, выступал на собрании — положив на стол лапы, листал бумажки и лаял, позировал в очках и в шапке фотографу и прочее. Но с подъёмом на купол притих, забился в тёплый уголок и задремал.
Полёт на Восток для новичка вроде бы не очень интересен: сколько ни смотри вниз — белым-бело, однообразная заснеженная пустыня. И лишь бывалый полярник, угадывая заветные ориентиры, смотрит на эту пустыню с волнением.
Первые двадцать минут полёта — крутой подъём, скачок на полуторакилометровую высоту над уровнем моря. Это начинается купол Антарктиды, изрезанный, как морщинами, бездонными ледниковыми трещинами. Далее купол растёт постепенно и незаметно для глаза; самолёт летит низко, метрах в ста над его поверхностью, и можно различить безобидную с высоты зону застругов, проклинаемую всеми походниками, да и колею санно-гусеничного поезда, местами уцелевшую от метелей. А потом идут славные ориентиры, навеки оставшиеся на географических картах: станция Пионерская, давным-давно законсервированная, Восток-I — здесь и станции не было, просто вехами обозначенная точка, и Комсомольская, тоже покинутая людьми. В этом месте купол повышается до трёх с половиной километров, и дышать становится трудно. Во всяком случае, первое представление о том, что ждёт тебя на Востоке, получить уже можно. От Комсомольской до Востока пятьсот километров и два часа лёта.
Семёнов приоткрыл глаза и взглянул на товарищей: вроде бы подрёмывают в своих креслах, один Филатов курит, посматривая в иллюминатор. Полярник, как солдат, спит впрок: только прикажи себе, сомкни веки — и отвалился. В любом другом полёте Семёнов так и поступал, а сейчас не получалось: будоражила предстоящая встреча с Востоком. В Антарктиде никогда не знаешь, что тебя ждёт, здесь самая длинная дорога бывает самой короткой. Предсказал бы кто, что в январе полёты сорвутся, нужно было бы седлать коней и отправляться на Восток санно-гусеничным поездом. Путь долгий и трудный, зато надёжный, годами проверенный… Ваня Гаврилов, начальник транспортного отряда и старый друг, только знака ждал — в неделю бы подготовил поезд… Семёнов усмехнулся; смертельно обиделся бы Коля Белов, услышав эти мысли.
Во рту пересохло, начинала сильно болеть голова: и влажности в воздухе и кислорода в нём маловато. Неделя, ну две, подумал Семёнов, и организм привыкнет, лишь бы не сорваться в первые дни акклиматизации. В Восток нужно входить постепенно, он приучил людей к мудрой неторопливости: надорвёшься — и не работник ты, а пациент у доктора, другие будут работать, а ты — валяться на койке в обнимку с кислородной подушкой. «Тише едешь — дальше будешь» — это про Восток сказано. Сделал пять-шесть движений — отдохни, дай передышку сердцу. Не любит Восток людей, не умеющих умно расходовать свою физическую силу. Во вторую зимовку Семёнов одного такого самоуверенного отправил обратно в Мирный. «Подумаешь, Восток!» — бахвалился, пока кровь из всех пор не хлынула. Гаранина, Бармина и Дугина предупреждать не нужно, тёртые калачи, а вот за Филатовым следует смотреть в оба: силы, может, у него на двоих, а самоуверенности — на четверых… Вот и сейчас губы синие, а курит. Не хочется ведь курить, от одного вида сигареты противно, но дымит, храбрится. Перед кем позируешь, Веня? Или самого себя уговариваешь?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
До сих пор Семёнов так и не мог понять, правильно или нет поступил он, взяв Филатова. На припае он проявил себя неплохо, не хуже, чем, скажем, куда более опытный Дугин, если не считать того случая, когда чуть не утопил трактор, пытаясь с ходу проскочить трещину. Объяснили, намылили шею, обещал не лихачить. И ребята его приняли: разбитной малый, за словом в карман не лезет, поёт под гитару — чего ещё надо? И всё-таки была в его поведении какая-то поза, стремление убедить товарищей, что «сам чёрт ему не брат, и море по колено». А Семёнов к людям, которые выставляли себя напоказ, вообще относился с недоверием. Он полагал, что поза нужна только тому, кто хочет себя выдать за другого, набить себе цену в глазах окружающих. Гаранин, Бармин, тот же Дугин в позе не нуждаются, как не нуждается в ней обстрелянный солдат. А Филатов, окажись он на фронте, прохаживался бы по брустверу, чтобы показать свою храбрость.
— Брось курить, — не открывая глаз, проговорил Гаранин. — Побереги дыхание, скоро пригодится.
— В самом деле не хочется. — Филатов погасил сигарету. — Не спится, Андрей Иваныч?
— Самую малость подремал.
— Голова у вас не болит?
— Немножко.
— И у меня тоже, — признался Филатов. — Андрей Иваныч, раз не спится, может, поговорим?
— До Востока ещё часа полтора. — Гаранин поудобнее уселся в кресле. — Хочешь чайку?
Разлили чай из термоса по чашкам, стали с наслаждением пить.
— Андрей Иваныч, можно вопрос?
— Конечно.
— Вот скажите, как это получилось, вы уже столько лет в полярке, кандидат наук, а не начальник?
— Вопрос не из лёгких. Сам-то как думаешь, почему?
— Затирают, — уверенно сказал Филатов. — Завидуют.
— Чему?
— Тому, что ребята вас уважают, хотя вы этого ни от кого и не добиваетесь. Как-то само собой. А другие добиваются только того, что их боятся. Вот и не делают вас начальником, сравнение будет не в их пользу.
— Ошибаешься, Веня. Мне уже не раз предлагали возглавить зимовку.
— И вы отказались?
— Решительно и наотрез.
— Но почему? Я бы, например, не отказался. А чем плохо? Никто на тебя не орёт, никто не учит жить. Сколько себя помню, все учили меня жить, я для начальства как учебное пособие… Значит, верно, говорят, что из-за него?
Филатов кивнул в сторону Семёнова.
— Главным образом да, — согласился Гаранин. — Нам уже трудно друг без друга… Но не только поэтому. Ты веришь в такую штуку — призвание?
— Читывал в газетах… Это когда учёный, к примеру, доказывает, что его призвание быть академиком. А дворнику махать метлой тоже призвание?
— Не упрощай, Веня. — Гаранин покачал головой. — Юмор хорош, чтобы развлечься, высмеять кого-то, даже ранить, но не доказать истину. Призвание — это когда тебя неудержимо тянет к какому-нибудь делу. Так вот, меня ни разу в жизни не тянуло кем-то или чем-то руководить.
— И всё-таки почему?
— Видишь ли, Веня, я просто не гожусь в руководители. Я уже давным-давно определил свои возможности: довольно квалифицированный полярный метеоролог, ну, если очень потребуется, — максимум — заместитель начальника зимовки.
— Не понимаю, чем вы хуже Семёнова…
