— Нет, я разговаривал с его секретарем. Точнее, он зачитывал мне постановление комитета.
— Что за постановление?
— Ничего нового, — внезапно расстроился Герш. — Вот посмотри.
Он протянул жене лист бумаги с текстом постановления.
Зоя схватила документ, и Нина с Виктором, заглядывая ей через плечо, принялись читать. Это было постановление, подписанное заместителем председателя Комитета по культуре при поддержке Совета министров СССР, гласящее, что гражданин Герш исключен из Союза композиторов СССР.
Зоины завитушки задрожали, когда она тряхнула головой.
— Это все из-за бельканто[51]. — Нине и Виктору она пояснила: — Вы ведь знаете, он так любит Россини!
Ее голос звучал по-деловому сухо. Чуть повысив тон, она сказала:
— Я ведь просила тебя избавиться от пластинок Доницетти[52]!
— Да, сударыня!
Зоя выглядела скорее возбужденной, чем рассерженной.
— Это какая-то ошибка! Не волнуйся, все разъяснится.
Удивительно, но ничто, похоже, не могло напугать или привести Зою в уныние. Ее не могло смутить или озадачить то, что происходило вокруг. Нина, напротив, многого не понимала. И дело было даже не в недавних гонениях на Герша. Раньше Нине казалось, что она разбирается в людях и знает, кому можно доверять. Теперь же она начинала сомневаться в своей прозорливости. В прошлом месяце, в Берлине, Полина рассказала им о том, что ее «просят» доносить на подруг. Потом еще эта записка от хозяйки магазина… Нина все думала, рассказать ли о ней Полине и Вере. Или записка предназначена только для нее? Неужели она похожа на человека, который хочет покинуть родину? А может, в ее глазах есть что-то такое, что подсказало той женщине: «Вот та, кто жаждет сбежать из своей страны. Она достаточно умна, чтобы решиться на такой шаг». Сотни раз Нина задавалась вопросом, не получили ли ее подруги по записочке с подобным содержанием. В конце концов она скатала клочок бумаги в шарик и засунула его в уголок одного из отделений своей косметички. Нина не решилась показать записку кому-то еще, особенно после того как узнала о доносах Полины.
Женщина, следившая за ними в Берлине, оказалась сотрудницей восточногерманской службы безопасности. Она доложила Арво о том, что они вопреки запретам пересекли границу с Западным Берлином. Трех нарушительниц грубо отчитали перед общим собранием выехавшего на гастроли коллектива Большого театра. Потом им прочли «лекцию», в которой подчеркивалось, что в Западном Берлине нет ничего, чего они не смогли бы приобрести в «demokratischen Sektoren», а приспешники капиталистов спят и видят, как бы похитить трех советских балерин. Нине, Вере и Полине пришлось стоять перед товарищами и объяснять свой проступок тем, что их намеренно заманили в капиталистический мир, но они, к счастью, смогли выбраться оттуда и больше ни за что на свете не рискнут оказаться в «недемократическом» мире.
Какая ложь! Какая мелочность! Они проехали всего-то две лишние станции в метро. Наверняка многие знают правду. Полина говорила, что надо быть сумасшедшей, чтобы решиться бежать на Запад, даже попытаться бежать. Если убежишь, тебя найдут и переломают ноги…
Теперь Зоя убеждала Герша написать письмо покаяния.
— Я тебе помогу, — убеждала она мужа. — У меня неплохой стиль.
Герш, еще раз пробежав глазами постановление, сказал:
— Не уверен, что Сталин вообще видел этот документ.
Зою охватил благоговейный страх. И неудивительно. Она восхищалась гениальностью великого вождя. К примеру, на стене, где раньше висело маленькое овальное зеркало, теперь красовалась вставленная в рамку вырезка из прошлогодней «Правды»:
Если вы столкнулись с трудностями и засомневались в себе, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и вы обретете необходимую уверенность. Если вы устали на работе, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и усталость как рукой снимет. Если вы планируете что-нибудь великое, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и ваш план осуществится. Если вы ищите решение трудной задачи, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и решение найдется.
— Извините, но у меня назначена встреча, — чувствуя себя неловко, сказала Нина. — Мне пора. Увидимся дома, Виктор.
С явным облегчением Нина вышла из комнаты. Ее сердце сжалось, когда она подумала о плохой новости, которую придется сообщить Вере.
В понедельник утром Григорий первым делом отправился к Дрю.
Она встретила его улыбкой, поднялась из-за стола и крепко, по-деловому пожала ему руку.
— Рада вас видеть.
— И я рад. Вижу, отпуск пошел вам на пользу. Вы принесли с собой немного солнца.
— А я-то думала, что весь мой загар уже сошел, — еще шире улыбнулась Дрю. — Каталоги уже напечатаны. Вы получите один экземпляр по почте сегодня, может, завтра.
Свершилось! Механизм запущен, и теперь ничто не сможет помешать проведению аукциона. Григорию даже не верилось в это. Поскорее бы взглянуть на каталог!
Дрю порылась в сумке и достала оттуда книгу.
— Спасибо, что дали почитать.
— Это вам спасибо. Мои переводы не пользуются популярностью.
— Мне понравилось. Стихи звучат так, словно с самого начала были написаны на английском. Если бы я не знала, что…
Чувствуя себя немного неловко, Григорий признался:
— Эти стихотворения, в некотором смысле, труд всей моей жизни.
Дрю кивнула с таким видом, словно давно об этом знала.
— Замечательные стихи, особенно поздние. Мне кажется, последние стихи Виктора Ельсина существенно отличаются по стилю от всего, написанного им прежде.
Григорий кивнул.
— Я написал несколько работ по этому поводу. Мы, ученые, любим писать научные статьи, когда нечем заняться.
Женщина засмеялась.
— И к каким выводам вы пришли?
— О-о, лучше не искушайте меня! Если я начну рассказывать, то нескоро замолчу.
— Пожалуйста!
Она смотрела Григорию прямо в глаза.
— Хорошо. Мне кажется, изменения в его стиле произошли вследствие перемен в его личной и профессиональной жизни. Новое видение порождает новый литературный стиль. Из стихотворений об этом, конечно же, не узнаешь, но после их написания Ельсина арестовали. Поговаривали, что он был причастен к антиправительственной деятельности. Ранее арестовали его близкого друга. Возможно, эти два ареста взаимосвязаны.
— Нина Ревская должна знать о причине ареста.
— Думаю, да.
Дрю заглянула в конец книги.
— Особенно необычно последнее стихотворение.
«Речной берег» выделялся на фоне творческого наследия Виктора Ельсина почти полным отсутствием метрической формы и рифмы.
РЕЧНОЙ БЕРЕГ I
Под гнетом жестокого ветра,Ломаясь, трещит фундук,И плачет сосна, прогибаясь,И тучи нависли вокруг.Над берегом черное небо.Не видно ни звезд, ни луну.Лишь лес бережет свою тайнуСквозь времени пелену.
II
Как мелкие капли росы по утрамБлестят в уголках паутины огромной,Так звезды далекие светят намС великой небесной картины.
III
Под ковром из листвы облетевшейПритаилось семейство грибов,Чтобы спрятаться от палящихЛучей солнца и от ветров.Древние слезы лесаЗатвердели, словно сердца,И никому неизвестно,Что еще приготовит судьба.Над дорогою пыль несется,Удивленно дрожат цветы,Все живое учит природаБыть готовым к ударам судьбы.
— Возможно, он писал его в спешке, — предположила Дрю.
Григорий согласно кивнул.
— Особенно мало внутренней гармонии в третьей строфе.
Говоря это, он указал на нужное место в книге и невзначай коснулся руки Дрю. Какое удовольствие прикасаться к ней!
— А вторая строфа короткая, словно хайку, — заметила она.
— Я поломал голову над ее переводом, — сказал Григорий. — В русском оригинале не совсем ясно, что огромно — паутина или паук.
— Паутина символизирует довлеющую над всеми власть?
— Или сидящий в ней паук символизирует всемогущее зло.
— «Мелкие капли росы», «древние слезы леса»… Должно быть, они символизируют человеческие слезы. — Задумавшись, Дрю добавила: — Думаете, цензура обнаружила в тексте скрытый антиправительственный смысл?
— Я не смог найти документов, касающихся суда над Виктором Ельсиным. Конечно, если стараться найти крамолу, то всегда ее найдешь. Возьмем, например, строку «Быть готовым к ударам судьбы». «Будь готов» было лозунгом пионерской организации. Это такая коммунистическая организация для несовершеннолетних. Все дети, достигнув определенного возраста, должны были входить в нее.
