Читаем без скачивания Тень каннибала - Андрей Воронин

— Ну так мне, во всяком случае, показалось. Между нами, я дал ему твой адрес и телефон. — Марат Иванович вдруг испугался. — А что, не следовало?

— Да нет, отчего же, — подумав, ответил Илларион. — Дал и дал… А что его интересовало?

— Ну, он почему-то решил, что ты военный, или милиционер, или что-то в этом роде. Выправка у тебя действительно военная, да еще эта твоя страшная машина… Я ему сказал, что ты историк литературы, но он почему-то не поверил. Какой же, говорит, он историк, если на нем буквально написано, что он милиционер? Тут я, признаться, немного разгорячился и ответил, что в милиции ты никогда не служил, хотя имеешь там некоторые связи…

— Так, — сказал Илларион. — Ну, Марат Иванович, спасибо. Удружил.

— А что, что такое? — всполошился Пигулевский. — Что-нибудь не так? Поверь, он абсолютно безобиден. У него, конечно, есть свои недостатки, но в целом это довольно приятный человек. Любит, конечно, порассуждать о живописи, но это от комплекса неполноценности. Он, видишь ли, самодеятельный художник с довольно трудной судьбой. Мать у него украинка, отец литовец. У отца вышли какие-то неприятности с Советской властью, мать, кажется, спилась… В общем, выучиться не удалось, а способности у него, скажу тебе честно, гораздо выше средних. Ну, как-то пробился…

— Погоди, Марат Иванович, — сказал Илларион. — Откуда ты все это про него знаешь?

— Ну, был период, когда он пытался реализовывать свою живопись через мой магазин. В принципе, продавалась она неплохо, но мне все-таки пришлось ему отказать. Способности способностями, но недостаток систематического образования все-таки сказывается. В общем, его картины как-то не очень вписывались в мой интерьер. Серьезные знатоки начали… гм… высказываться по этому поводу, да я и сам прекрасно видел, что… Ну, ты меня понимаешь. Но он не обиделся. Стал торговать в Измайлово. Там у него, кажется, дела пошли в гору.

— Любопытно, — сказал Илларион. — Интересный человек. Зря я на него напустился. Слушай, Марат Иванович, а его адреса у тебя, случайно, нет? Ведь если он имел с тобой деловые отношения, вы же наверняка составляли какой-то договор, какое-то соглашение… Не знаю, как это у вас называется.

Марат Иванович снял очки, нахохлился и некоторое время смотрел на Иллариона исподлобья, поразительно напоминая старую больную ворону. Потом он тяжело вздохнул и встал, скрежетнув по полу ножками кресла.

— Ты уже немолодой человек, Илларион, — сказал он, — а врать так и не научился. Надеюсь, ты способен отвечать за свои поступки и знаешь, что делаешь. Я поищу копию договора. Надеюсь, она не пропала.

— Я тоже, — сказал Илларион.

Копия договора не пропала, хотя на ее поиски Марат Иванович потратил добрых полчаса. Наконец искомая бумажка оказалась в руках у Забродова. Илларион развернул ее, пробежал глазами и медленно встал.

— Что такое? — забеспокоился Марат Иванович. — Что с тобой, Илларион? Ты бледен.

— Все нормально, Марат Иванович, — ответил Забродов, не слыша собственного голоса. — Все в порядке. Бледен? Ерунда. Это у тебя здесь такое освещение. Спасибо. Я, пожалуй, пойду. Ах, да, деньги!

— В следующий раз, — сказал Марат Иванович, с интересом разглядывая его поверх очков. — По-моему, сейчас тебе не до денег. По-моему, сейчас ты очень торопишься. Я бы даже сказал, неприлично торопишься. Надеюсь, что в следующий раз у тебя найдется минутка, чтобы объяснить мне, в чем дело.

— Я тоже на это надеюсь, — искренне ответил Илларион и вышел.

Он действительно очень торопился, потому что в договоре, заключенном между Маратом Ивановичем Пигулевским и самодеятельным художником Владимиром Эдгаровичем Коломийцем черным по белому значился очень знакомый адрес. Владимир Эдгарович жил в том же доме, что и Пятый, и это уже никак не могло быть случайным совпадением.

Глава 15

Он пошуршал пачкой, вынул оттуда последнюю сигарету — кривую, морщинистую, как стариковский палец, — сунул ее в угол рта и чиркнул зажигалкой, между делом подумав, что опять стал слишком много курить пожалуй, даже больше, чем в незапамятные времена, когда еще не начал вести здоровый образ жизни. Все его старые дурные привычки вдруг вернулись, неожиданно властно заполонив организм. Он снова начал грызть ногти, бормотать себе под нос, ведя нескончаемый спор с невидимым оппонентом, и мастурбировать в ванной. Что ж, это было вполне объяснимо: в силу некоторых независящих от него обстоятельств о здоровом образе жизни на время пришлось забыть.

За окном по-прежнему не было ничего интересного. Пустой, все еще выглядевший необжитым двор медленно раскалялся под лучами послеполуденного солнца. На крышах припаркованных автомобилей дрожали злые солнечные блики; островки пыльной травы тихо погибали, рассеченные на части сабельными шрамами протоптанных наискосок тропинок. В покосившейся дощатой песочнице лежало забытое пластмассовое ведерко, казавшееся с высоты шестого этажа красным пятнышком на серовато-желтом фоне Угол песочницы, обращенный к тройному разновысокому турнику, выглядел поврежденным; даже отсюда, сверху, на нем был виден свежий скол.

Большое кровавое пятно под турником кто-то старательно припорошил сухой землей, но с высоты его очертания все равно превосходно просматривались. «В конечном итоге кровь всегда уходит в землю, — подумал он, нервно затягиваясь сигаретой. — Да, кровь… Кровь, плоть и кости — вот и все, что остается от человека после того, как его дух покидает тело. Именно дух, а не какие-то выдуманные яйцеголовыми кандидатами наук электрохимические процессы, делает эту груду костей и мяса живой. В один прекрасный день дух уходит прочь, ни разу не оглянувшись на свою медленно разлагающуюся тюрьму. Тогда тело превращается в пищу для мух и червей, а в конечном итоге — в удобрение для травы и деревьев, то есть опять же в пищу».

— Почему? — глухо пробормотал он, прикладывая разгоряченный лоб к прохладному пыльному стеклу. — Почему червям? Почему не мне?

Он понял, что снова разговаривает сам с собой, и скрипнул зубами. Во дворе по-прежнему было тихо и безлюдно.

Нужно было что-то делать. Вынужденное бездействие томило его и, кроме того, было очень опасным. Он прекрасно это понимал, но не знал, что именно следует предпринять в подобной ситуации. Пустая пыльная квартира давила со всех сторон, как будто это был тесный гроб — казенный гроб, в котором его, несомненно, скоро похоронят, если он не найдет выход из создавшейся ситуации.

Он замычал от обиды и отвернулся от окна. То, что он увидел, навевало дикую тоску.

Просторная, оклеенная дешевыми обоями комната была пуста, если не считать валявшихся на полу окурков, нескольких пластиковых бутылок из-под пива и стоявшей в углу продавленной раскладушки, накрытой шерстяным солдатским одеялом. Обои, судя по всему, были те самые, которые наспех налепили строители перед сдачей дома в эксплуатацию; на синем солдатском одеяле виднелся темно-бурый, почти черный отпечаток утюга. В пустой кухне натужно гудел и щелкал облупленный, побитый ржавчиной малогабаритный холодильник. Владимир Эдгарович не знал, как назывался этот древний агрегат: табличка с названием исчезла с его дверцы задолго до того, как Коломиец переступил порог этой пыльной однокомнатной норы.

Из-за отсутствия мебели побеленный потолок казался намного ниже стандартных двух пятидесяти. Временами Коломийцу казалось, что эта штуковина постепенно, незаметно для глаза опускается, как рабочая пластина гигантского давильного пресса. Из середины потолка торчали забрызганные побелкой концы оголенных электрических проводов. Никаких осветительных приборов в квартире не было, если не считать двух голых лампочек в туалете и в ванной. Посещая эти помещения в темное время суток, Владимир Эдгарович внимательнейшим образом следил за тем, чтобы горевший там свет ненароком не был заметен с улицы. По квартире он передвигался исключительно на цыпочках, чтобы не услышали соседи снизу.

Владимир Эдгарович скрывался. Он был в бегах, и это непривычное состояние доводило его до настоящего исступления. Его крепкое, налитое силой тело и беспокойный ум требовали активных действий, но он понимал, что в сложившейся ситуации любая активность может в два счета привести его к гибели. Поэтому он боролся с собой и выжидал, часами простаивая у давно не мытого окна, которое выходило во двор.

Из этого окна был хорошо виден его подъезд и даже окна его квартиры. В лоджии на веревке все еще болтались забытые им в спешке «рабочие» джинсы те самые, в которых он выходил из дома по ночам. Пока что все было тихо. Пятнов числился в мертвых уже два дня, а к подъезду, в котором проживал Владимир Эдгарович, до сих пор ни разу не подъехала милицейская машина. Коломиец внимательно наблюдал за дверями, но так и не заметил никого, кто мог бы оказаться переодетым в штатское сотрудником милиции. Однако покоя почему-то не было. Владимир Эдгарович был по-настоящему напуган. Он привык считать, что имеет дело с тупой примитивной машиной наподобие паровоза огромной, сильной, самоуверенной, привыкшей двигаться по раз и навсегда определенному маршруту, неповоротливой и абсолютно безопасной для того, у кого хватает ума не засыпать на рельсах. Он долгие годы легко и изящно уворачивался от этой стальной громадины, с иронической усмешкой наблюдая за тем, как она громыхает, лязгает, вхолостую работает поршнями. Сине-белые машины с мигалками, безостановочно топающие из подъезда в подъезд участковые с папками, шныряющие по району переодетые оперативники и вооруженные дубинками и пистолетами патрули были частью бесконечной корриды, пикантной приправой, без которой главное блюдо его меню могло со временем показаться пресным. Это были винтики, шестеренки и подшипники архаичного чугунного монстра, с которым Владимир Эдгарович давно научился играть, не зная поражений. Правила игры были просты: не хватайся за оголенные провода, держись подальше от движущихся частей, не спи на рельсах, и все будет в полном порядке.