— Ну, а как же он концы с концами сводил? — спросил Козырев. — Документация, например…
— Документы — это очень просто. Кооперация выдаст.
С яйцами знаете, что Печёнкин сделал? Засадил целый клин тюльпанами. Тюльпаны — на рынок. В городе их из рук рвут и цены не спрашивают.
Получил Печёнкин деньги за цветочки, а в кооперации оформил — вроде яйца сдал. Получилась глазунья из тюльпанов. А Печёнкин в передовых, и портрет в газете.
Около дороги Козырев снова увидел фанерный щит на двух столбах. Надпись настолько расплылась, что разобрать уже ничего нельзя было. Уцелела только коровья голова, срисованная с этикетки мясных консервов.
— Володя, вы мне про плакаты не рассказали, — напомнил Козырев.
— А, да-да! Это Печёнкин изобретал. Если кто из района приезжал, чтобы видел: тут борются! На других дорогах вы таких щитов не приметите. Только на этой. Которая от станции.
А вот дальше мы под аркой проедем. В начале села Печёнкин построил её, чтобы транспаранты вешать. «Добро пожаловать!» Как в доме отдыха.
Но самое главное — «часы». Что это такое, сейчас расскажу.
Перед самым правлением соорудил Печёнкин что-то вроде забора. И к нему прибиты цветные циферблаты, из фанеры, со стрелками. А стрелки должны показывать, насколько выполнены обязательства к сему дню.
Этих «часов», как колхозники их называли, было штук восемь или десять. Один циферблат — пшеница, второй — кукуруза, третий — мясо. В общем, по всем видам продукции.
Сидит Печёнкин в правлении, смотрит из окошка на циферблаты. Лицо грустное. Потом выбежит, подтолкнёт вперёд какую-нибудь стрелочку. И опять в окошко глядит. Уже улыбается. Легче стало.
В общем, мастер он был на выдумку. Ему бы в театре режиссёром работать.
Разговаривает с членами правления — и вдруг шлёп рукой по столу: мысль пришла.
«Товарищи, говорит, что-то мы давненько ни с какой инициативой не выступали. Начинание бы, что ли, какое придумать? Ну, например: за образцовую чистоту в курятниках. Впрочем, нет. Мелковато. Покрупнее надо…»
Тут уж Печёнкин голову ломал — не жалел. Так и мерещилось ему: выходит газета, а в ней жирными буквами — «Новая инициатива глубоковцев».
Наши сельчане вскоре действительно проявили инициативу. Для Печёнкина неожиданную. Написали письмо о том, что втирать очки и показухой заниматься — дело некрасивое. Словом, не дождался награды наш председатель.
Невдалеке показалось Глубокое. На фоне домов и деревьев чётко выступала белая арка…
Дорога стала прямой, ровной. У её обочин, как кусочки стекла, блестели на солнце маленькие дождевые лужицы.
Разговор затих.
Потом Володя спросил пассажира:
— А вы надолго сюда?
Козырев ответил:
— Думаю, да. Если, конечно, сельчане ваши того захотят.
— Да никак вы кандидат в председатели! — удивлённо воскликнул Володя. — А я думал, из области представитель. Мне приметы его описали, всё совпадает. «Встретишь, сказали, на станции мужчину лет тридцати, брюнет, на костюме синий значок ромбиком…» Значит, вы и есть? А я — то рассказываю, рассказываю… Пусть, мол, в области знают, как в Глубоком дела идут.
Козырев рассмеялся:
— Спасибо, Володя, за рассказ. Будем считать, что первое собрание состоялось.
1961
БЕЗ ШПИЛЯ…
Заведующий горкомхозом Стремянкин брёл с работы домой. День, полный забот и треволнений, остался позади. Ещё десять — пятнадцать минут, и Стремянкин сидел бы с женой за семейным ужином. Ел бы жареного цыплёнка, поливая его острым соусом.
Но цыплёнку суждено было остыть.
На улице Стремянкин повстречал Володю — шофёра секретаря обкома-
— Здравствуйте! — приподнял фуражку Володя.
— Привет. Как жизнь?
Скажи Володя стандартное «ничего» — Стремянкин кивнул бы и пошёл дальше. Но шофёр, настроенный, видимо, поговорить, ответил:
— Суета! Весь день на колёсах. Где только не был сегодня!
Стремянкин заинтересовался:
— Куда же это вы со Степаном Саввичем ездили?
— В тысячу мест. На птицеферму. В совхоз. На стройку моста. Даже к рыбакам заглянули. Едем назад. «Ну, думаю, всё. Хоть домой перекусить скатаю». А он за плечо меня трогает: «Останови-ка. Мимо архитектурной мастерской проезжаем. Надо посмотреть, что там делается». А потом…
— Подожди, подожди! — перебил Стремянкин. — Что в мастерской делали? Долго там были?
— Минут пять. Он даже ни с кем не говорил. Архитекторы на обед ушли. Походил, посмотрел проект вашей гостиницы и уехал.
— Ну, а о проекте что-нибудь сказал?
— Нет, — ответил Володя. — Так. Два слова…
— Каких? — насторожился Стремянкин.
— Разглядывал верх и сказал: «Без шпиля?»
— И всё?
— Всё.
— А как это… с одобрением?
— Я что-то не понял.
— Ну-ну, вспомни! Повтори его тоном.
Володя помолчал, а затем, подражая голосу Степана Саввича, произнёс:
— Без шпиля?
— Ага, значит, он недоволен, — заключил Стремянкин.
— А может, я ошибся? — засомневался Володя. — Не точно воспроизвёл?
— Вот-вот! Уточни. А впрочем, дорогой, давай дойдём до горкомхоза. Тут близко. Побеседуем, в общем.
В горкомхозе Стремянкин застал своего заместителя Шмакова и заведующего сектором Талая. Введя их в курс дела, он попросил:
— Ну-ка, Володя, проиграй это снова. А Талай со Шмаковым пусть слушают…
— Смешной вы народ, — сказал Володя. — Но коли настаиваете — пожалуйста: «Без шпиля?»
— По-моему, здесь звучит радостное удивление, — заметил Шмаков. — Слава богу, мол, стали без шпилей строить, надоели они…
— Не совсем так, — возразил Талай. — Скорее огорчённое недоумение: такая гостиница, высокое здание, с башенкой — и не увенчано иглой…
— Я как-то этого не уловил, — сказал Володя. — Интонация вроде была другой.
— Другой? Ну, ну…
— «Без шпиля?»
— Во! Теперь я ясно чувствую удивление, переходящее в осуждение.
— Нет, ты не нрав, Талай. Это — удовлетворение, переходящее в одобрение.
— Неопределённость какая-то. А если он так просто сказал?
— Ты что, с ума сошёл? Разве может Степан Саввич сказать так просто?
— Тогда проще всего — позвонить ему.
— Зачем звонить?! — раздражился Стремянкин. — Что мы, сами ничего не понимаем в архитектуре?! Володя, милый, ну-ка, повтори ещё раз…
1961
ИЛИ Я, ИЛИ ОНА!
У нас в квартире произошёл спор. Между мною и соседом Митюковым.
В воскресенье прибегает ко мне этот Митюков и показывает газету.
— На, — говорит, — Степаныч, почитай. Вот придумали! Вот головы!
А в газете написано про то, что в Московском энергетическом институте сделали машину, которая экзаменует студентов. По виду на телевизор похожа. Опускаешь в неё свою карточку, и на экране появляется билет. Отвечаешь, и она тебе — новый вопрос. Так штук двадцать подряд. А потом этот автоматический экзаменатор выводит отметки…
— Ну, каково! — говорит Митюков, и в глазах его — шальной восторг. — Вот машина, Степаныч! А? И как хитро задумана: она принимает только чёткие, конкретные ответы. Отвечай точно, называй точно, иначе — двойка. Как тебе эту дырку — двойку пробьёт на карточке, так и будешь ходить, словно шофёр, нарушивший правила… Ой-ё-ё! И тут уж ни знакомство не поможет, ни хитрость. И не оправдаешься: профессор, мол, был в дурном па— строении. У машины всегда одно настроение: на какое настроили, такое и будет.
А я говорю Митюкову:
— Радуешься, да? А что тут радоваться? Это только к зубрёжке может приучить. Формализм какой-то. Если бы я таким машинам отвечал, у меня бы и диплома никогда не было. Потому что я не зубрил.
Я считал всегда так: мозгами надо шевелить, соображать! Идёшь, бывало, на экзамены, допустим, по истории. Выучить ничего не успел. В голове пусто, как в стратосфере. И всё-таки двойки не схватишь, не провалишься.
А на экзамены я всегда являлся последним, часов в десять вечера. У преподавателя к этому времени уже круги в глазах и в животе перекличка. Даёт тебе билет. Например, «Бородинская битва». Ну, это две минуты подумать. Я хоть сейчас без подготовки на такой билет отвечу. Хотите?
«Бородинская битва была при Бородине. Тот год, когда она произошла, навсегда войдёт в историю. Здесь столкнулись две сильнейшие армии, и победа должна была достаться той, которая сильнее. В назначенный час те пошли на наших. Наши бились стойко, мужественно, отважно и покрыли свои знамёна славой, почётом и уважением. Нет необходимости говорить, какое это было грандиозное, я бы даже заметил — колоссальное сражение! О нём хорошо рассказано в художественной литературе. Особенно это ярко у того писателя, который это сделал лучше других. И сегодня спросите у любого колхозника, что такое Бородинская битва, — он скажет. Спросите у любого рабочего — он скажет…»
