Выезд за границу не был центральной темой забот в жизни Успенского. На родине и в работе трудностей хватало. И отсюда перейдем к реальности его обыденной жизни. Какой была жизнь писателя в тени советской идеологии? Писателя, которого считали диссидентом и обращались с которым соответственно?
Об этом можно получить хорошее представление, когда прочитаешь интервью его коллеги, детского писателя Юрия Коваля в журнале «Вопросы литературы» (номер за ноябрь-декабрь 1998 г.). Интервью брала Ирина Скуридина, и в нем освещалась извилистая карьера Коваля. Коваля переводили в 1970-е годы повсюду в мире, и только на родине публикации не продвигались. Трудности были такими же, как у Успенского, и это их объединяло.
Невзгоды Коваля начались однажды, когда его последнюю детскую книжку вытряхнули из издательского плана. Тогдашнее решение было принято Николаем Свиридовым, это был председатель Госкомитета по печати. Без разрешения комитета ничего не публиковалось, одной благосклонности издателя было недостаточно. Да и обязательных «разрешающих» инстанций и людей было невероятное количество. Правой рукой у Свиридова была Тамара Куценко. Именно она позвонила и распорядилась, чтобы «Пять похищенных монахов» Коваля выбросили из тематического плана. А заодно и «Гарантийных человечков» Успенского.
Почему Успенский? Коваль вспоминает, что это было из-за фразы в книге Эдуарда: «Долой порох, да здравствует творог!» Причем эта фраза была написана на одном из лозунгов мышей (одна мышиная армия воевала с другой).
Берущая интервью журналистка удивляется, но Коваль уверен в том, что говорит: одной-единственной фразы уже было достаточно. Советский Союз вооружал свою армию, подобный жест, отдающий пацифизмом (каким он и был), не годился.
Обоих, таким образом, решили, по словам Коваля, «ликвидировать», и обоих ликвидировали. Но «именно в этот момент происходит исторический звонок Успенского ко мне».
Коваль продолжает: «Мы друзьями не были никогда. А знакомы были, конечно. Он мне сказал: «Ты знаешь, что нас вычеркнули?» Я говорю: «Я знаю, ну и что? Хер с ними, я художник. Что такого? Я ждал этого, в сущности, я ни на что не рассчитывал». — «Нет, — говорит, — мы пишем с тобой письмо в ЦК. Коваль, — говорит, — прекрати, будем бороться». Я говорю: «Да? А что, а что мы напишем?» Он говорит: «Да хрен его знает, приезжай ко мне, сейчас что-нибудь напишем». Я еду к нему, мы пишем с ним письмо в ЦК».
Это письмо имело далеко идущие последствия. Писателей вызвали в результате на коллегию Комитета по печати. Были приглашены также Сергей Михалков и сама мадам Пешеходова, наши старые знакомые. Они приехали как будто бы поддержать Успенского с Ковалем, но на самом деле, чтобы отмыться, каждый по-своему. Помощи от них в действительности не было. Успенский, однако, выработал, по словам Коваля, план: он будет вести себя по своему типичному обыкновению. Успенский так и сделал: он прервал чью-то фразу, вмешался в разговор, начал хулиганить, а затем взглянул на Коваля, который со своей стороны высказал спокойное, «мудрое» суждение о ситуации. Кто-то, чьего имени Коваль не помнит («Эдик помнит, он всегда помнит все»), произносил речь, в которой осуждал их произведения, а Эдуард закричал на этого якобы «специалиста по литературе»: «Скотина! Дурак! Идиот!» А затем, когда стало тихо, Коваль опять сказал что-то мудрое, по своему обыкновению, спокойно. Что именно, этого он, конечно, уже не помнит. Но Коваль помнит то, как бурно Успенский хвалил его впоследствии. Ибо тактика сработала. В конце концов книги обоих напечатали.
Михалков присутствовал, только путая карты, главным образом для того, чтобы Пешеходову не сняли с должности, это было бы на тот момент не в интересах Михалкова… Коваль упоминает и о том, как в мире детской литературы все распределяли именно Барто и Михалков, они «ели пшенную кашу между собой», а Коваля с Успенским к этой миске с кашей не подпускали. А вопрос стоял не только об этих конкретных книгах: «Атака эта происходила… при издании любой нашей книги…»
Коваль добавляет Алексина к числу противников и говорит о нем и о Михалкове как о «друзьях не разлей вода», которых со своей стороны «Эдик считал погубителями детской литературы». И не только Эдуард, но и берущая интервью журналистка пишет, что солидарна с ним. Это действительно обстоятельное персональное интервью Коваля было напечатано в официальном журнале критиков и литературоведов, в котором его до сих пор можно прочитать. Оно, со своей стороны, показывает, как жили в России при большой свободе в 1998 году.
В жизнь Эдуарда вмешивались по-разному, в том числе и деликатно. Одна попытка была предпринята в первой половине 1980-х годов. С ним связался фотограф ТАСС Слава Помигалов.
«Государству я был не нужен, но вдруг позвонил Слава и сообщил, что обо мне нужно по просьбе ВААП сделать репортаж для западных стран. Это показалось странным. Ведь Запад был для меня закрыт.
Он начал ездить со мной повсюду. Я поехал выступать перед заключенными трудового лагеря, он последовал за мной. Я поехал в Ленинград встретиться со Столбуном (тот лечил там алкоголиков под контролем академика Бехтеревой), он прибыл вслед за мной. Я выступал в Рузе перед детьми, Слава был и там.
Позднее он признался мне, что Михалков написал письмо в КГБ; утверждал, что я владею большим загородным домом, что у меня много любовниц и секретарей и что я хочу вместе с Ковалем убрать его из Союза писателей. И Слава сказал, что его дядя (по матери), проживающий в Томске генерал КГБ, просил его следить за мной.
Слава увидел, что дом в Клязьме арендован, что я вкалываю с утра до вечера как сумасшедший и делаю все возможное для детей. Что он и запечатлел на пленку. И из-за увиденного им он признался мне, какова была цель всего этого дела».
Особенно отчетливо запомнился Эдуарду случай, который он сам называет «Историей про Малярова».
Эдуард участвовал в «один из брежневско-андроповских дней», то есть в 1980-х годах, в семинаре в Доме творчества кинематографистов, который находился в сельской местности, в Болшево. Так пишет Успенский:
«Семинар как семинар. Собрались ведущие юмористы всей страны, среди них Аркадий Хайт и Александр Курляндский (друзья Эдуарда). Писатели были со всех концов Советского Союза. Но как заметил на прощальном банкете Аркадий Хайт: «Здесь собрались представители всех республик. Но почему-то одной национальности».
Перед нами выступали разные специалисты и читали лекции по экономике, политике. Смотрели и фильмы. И вот под конец выступил заместитель генерального прокурора, товарищ Маляров. Не помню его инициалы. Маляров скучным барским голосом открывал нам жгучие тайны идеологической борьбы: «Вам как работникам идеологического фронта я могу сказать, что молодежь меняется в худшую сторону. Появились юноши с длинными волосами. Вот недавно в Екатеринбурге два молодых человека открыли канализационный люк и стали там жить в знак протеста. Один из них сын секретаря горкома партии…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
