Читаем без скачивания По ту сторону вселенной - Александр Плонский

Сколько примеров для подражания и предостережений от ошибок почерпнут они друг у друга! Но, пожалуй, главное — осознание того, что разум не уникален, что он распространен во Вселенной и способен объединяться наперекор пространству-времени.

Джонамо была потрясена трагедией Гемы. Да и сама «вторичная» жизнь, при всей ее фантастической перспективности, воспринималась как драматическое явление, до конца еще не осмысленное и всесторонне не исследованное.

Сколько споров вызовет она у мирян. И все же за ней будущее!

Биологическую программу, заложенную в живом организме природой, можно перевести на иной язык — электроники, вакуумно-волновой теории, транспонировать на иную материальную основу. Программы, выработанные самим человечеством в ходе исторического процесса в отличие от биологической отнюдь не бесспорны. Их стоит скорректировать исходя из современных нравственных критериев, отдавая приоритет добру.

По опыту не только Кея, но и самой Джонамо, «первичная» жизнь может не просто переходить во «вторичную» в завершение биологического бытия — обе эти формы жизни способны сосуществовать от рождения и до… Слово «смерть» вызывает содрогание, но в том-то и дело, что, привыкнув к «противоестественному» состоянию энергетического поля, человек преодолеет страх перед смертью. Она уже не будет означать для него небытие, а воспримется как переход хотя и к иному, но знакомому бытию в виде высокоорганизованного сгустка энергии.

«А как же смена поколений? — задавала себе вопрос Джонамо. — Не лишатся ли люди стимула к естественному продолжению рода. Захотят ли женщины и впредь испытывать извечные родовые муки?» Но, вспоминая Инту, отвечала:

«Нет, это неистребимо в человеке!» Люди привыкли к биологическому существованию. Оно обрекает их на физическую боль, но вознаграждает за нее наслаждением. Переход во «вторичную» жизнь избавляет от боли, но лишает наслаждения. Равноценна ли замена, как соотносятся приобретения с утратами?

Впрочем, разве старость не отнимает у человека многое из того, чем богата молодость? И компенсация здесь уж вовсе неравноценная…

Джонамо с особым, легко объяснимым интересом встречалась с женщинами-»призраками», исподволь, хотя и ненавязчиво, наблюдала за ними.

В физиологическом смысле «призраки» бесполы. Но лишь в физиологическом и ни в каком ином! Определяющие различия мужских и женских характеров не только не сгладились, но, пожалуй, стали более выпуклыми, нарочито подчеркнутыми.

«Призраки» словно старались доказать самим себе, что остаются мужчинами и женщинами.

Сохранились и нежность, и даже любовь. Пусть платоническая, лишенная чувственного содержания, но оттого еще более глубокая и постоянная.

Пример такой рыцарской, безответной, тайной любви дал Сарп. И пусть никто, кроме Джонамо, о ней не догадывался, ее силе и утонченности мог бы позавидовать любой человек во плоти.

Сарп вскользь обмолвился, что у «призраков» есть принципиальная возможность «продолжать род». По личностным программам мужа и жены нетрудно синтезировать «сына» или «дочь», которые унаследовали бы родовые признаки «предков». Это была бы уже «третичная» жизнь!

Но при всей ностальгической тоске по материнству и отцовству «призраки» отвергли такую возможность, сочтя ее безнравственной.

— Синтезировать «призрака»-новорожденного нелепо, — пояснил Сарп. — А взрослого и того нелепее: какой же он «потомок»?

— Мы не можем плодить монстров, — добавил другой «призрак», Угр, и Джонамо подумала, что в моральном отношении «призраки» по меньшей мере не уступают людям Мира.

И еще она заметила, что неосуществимая мечта трансформировалась у них в жажду творчества. Ее поразили стихи юной по облику поэтессы Сапфо:

Ринься с высей горных, — как прежде было:

Голос мой ты слышала издалече;

Я звала — ко мне ты сошла, покинув

Отчее небо!

Ими она приветствовала Джонамо, инопланетную сестру, покинувшую отчее небо и ринувшуюся с горных высей пространства-времени по далекому зову Гемы…

За время, проведенное мыслелетчицей в этом еще не оправившемся от трагедии мире, она сблизилась с Сапфо. Поэтесса поражала величием духа, которое сумела сохранить вопреки перенесенным тяжелым испытаниям. А может быть, именно ими было порождено это гордое в своей истинной скромности величие…

Облик Сапфо с предельной точностью выразил влюбленный в нее поэт Алкей:

Сапфо фиалкокудрая, чистая, с улыбкой нежной…

Судьба женщины-»призрака» не могла не вызвать у Джонамо горячего сочувствия, тем более, что ассоциировалась с ее собственной судьбой.

В день, когда произошла катастрофа, должна была состояться, но так и не состоялась свадьба Сапфо. Вместо Дворца бракосочетания они с женихом, растерянные и потрясенные, оказались в космопорту.

Лерк пробивал дорогу через охваченную паникой толпу, волоча за собой Сапфо.

Совсем близко заветная дверь в космолет. Три шага, два, один…

Лерка втаскивают внутрь, перед Сапфо дверь захлопывается Эна слышит глухие удары изнутри, крики…

Мнится, легче разлуки смерть, — Только вспомню те слезы в прощальный час, Голос милого:

«Сапфо, Сапфо! Несчастны мы!

Сапфо! Как от тебя оторваться мне?» С тех пор минуло полтора века, давно нет на свете Лерка, но по-прежнему кровоточит рана в душе нестареющей девушки-»призрака». И ответным горьким воспоминанием о Криле отозвалось сердце женщины-»волны» Джонамо…

Мыслелетчица прощалась с Гемой, испытывая острое сожаление, что лишь соприкоснулась с ее судьбой, а не связала себя с ней навсегда. Но долг и человеческие привязанности звали ее на Мир.

Она витала над планетой, словно пушинка, подхваченная ветром. Далеко внизу сквозь чересполосицу облаков проступало море растительности, местами изумрудно сверкавшее в лучах Яра, но большей частью хмуро синевшее в густой тени.

Джонамо смотрела на Гему, а перед ее внутренним взором вставал Мир.

Казалось, он стряхнул с себя мишуру цивилизации, запахнулся в мохнатую шкуру джунглей.

Но не одни лишь руины, буйство зелени, первородный хаос открывались взгляду мыслелетчицы. Она видела девственно чистый лист, который предстоит исписать будущим поколениям гемян. Исписать набело, тщательно взвесив каждое слово, каждую буковку. Трагические ошибки прошлого не должны повториться!

Джонамо успела полюбить мрачную красоту одичавшей природы. Не уродство, а именно красоту! Ведь все эти гигантские папоротники, кустарники, соперничающие высотой с деревьями Мира, горбатые стволы, разлапистые ветви, приземистые кроны красивы особой, воинствующей красотой, не подсудной придуманным людьми канонам. Ее нелегко разглядеть, еще труднее осмыслить, а осмыслив, принять. Но уж если это удалось, она западает в душу навсегда, как случилось с Джонамо…

Гема ассоциировалась для нее с торжественно-траурным хоралом, в котором, однако, дух надежды возобладал над безысходностью. И эта музыка мыслей, сочетавшая в себе высочайшую чувствительность искусства с бесстрастной информативностью точных наук, подхваченная циркуляцией вакуумных волн, устремлялась к Миру сквозь звездные туманности, наперерез кометам, через ледяные пустоши космоса.

Но вот отзвучал последний аккорд…

18. Продолжат начатое…

Со дня пробуждения Джонамо прошел месяц.

Открыв глаза, она сразу же оказалась во власти меомедов. По программе, составленной в свое время Боргом, ее тщательно обследовали.

На первых порах ей не то что встать, шевельнуться было трудно. Так чувствует себя астронавт, неожиданно оказавшийся в сильном гравитационном поле после длительной невесомости.

Казалось, Джонамо разучилась говорить. И действительно, вначале она пыталась общаться с меомедами мысленно. Не получив отклика, удивилась и не сразу уяснила свою ошибку. А потом почувствовала досаду и на себя, и на необходимость заново привыкать к медлительной речи.

Первыми ее словами были:

— Где Ктор, здоров ли он?

Однако целых десять дней им не позволяли увидеться ни на минуту. Не допускали к ней и никого другого.

— Вам нужно восстановить силы, — твердили меомеды в ответ на ее просьбы.

В какой-то мере Джонамо была даже довольна этой отсрочкой. Мыслями своими она еще не покинула Гему, продолжала уже в воображении обмениваться ими с Кеем, которого успела полюбить, как брата, с умницей Сарпом, шумным добряком Горном, нежной Сапфо и другими «призраками».

Эти навязчивые, порожденные воображением беседы изматывали нервы. Гема иллюзорная в отличие от реальной не спешила ее отпускать.

Лица «призраков» не уходили из памяти, они вытеснили образы тех, кто окружал Джонамо на Мире и Утопии. Даже черты Ктора она восстанавливала с трудом.